Татьяна стояла у окна и смотрела на темный двор. Фонарь над козырьком подъезда мигал, освещая лавку, на которой кто-то забыл пакет с мусором. За стеклом шевелились ветки старой березы, но Татьяна этого почти не замечала. Она смотрела, но не видела. В комнате было тепло, батареи работали исправно, однако по спине тянуло холодком. В голове снова и снова возвращалась одна и та же мысль: как сказать мужу, что она собирается забрать мать к себе.
В зале гремел телевизор. Иван сидел на диване, вытянув ноги, и щелкал пультом. Новости сменялись сериалами, реклама — музыкальными каналами. Звук то усиливался, то резко стихал. Этот беспорядочный треск стал действовать Татьяне на нервы. Она сжала подоконник пальцами, чувствуя, как раздражение поднимается изнутри. Еще немного… и она готова была подойти, вырвать пульт из его рук и швырнуть куда-нибудь подальше.
Она глубоко вдохнула и заставила себя отойти от окна. Несколько секунд постояла в коридоре, словно собираясь с силами, потом вошла в зал и молча села рядом с мужем, стараясь держаться ровно. Иван бросил на нее короткий взгляд и снова уставился в экран.
Татьяна знала: стоит ей заговорить о матери, как в памяти Ивана тут же всплывут те слова, сказанные когда-то с хлесткой, беспощадной прямотой. Она слышала их так ясно, словно это было вчера.
— Ты посмотри на него, — сказала тогда мать, не понижая голоса. — Он же тебе не пара. Могла бы получше выбрать. Другой бы радовался, что ты ему наследника родила, а ему дочку подавай.
Слова были брошены при Иване, без тени стыда. Он тогда побледнел, резко встал, хлопнул дверью и ушел. Вернулся поздно, молча прошел в комнату и сказал коротко и сухо, что тещи в этом доме больше не будет. Татьяна пыталась что-то объяснить, оправдать, сгладить, но Иван лишь повторил, что терпеть подобное не намерен.
Квартира была его. Родители купили ее задолго до свадьбы, и это обстоятельство всегда стояло между ними невидимой, но прочной стеной. Иван никогда не напоминал об этом прямо, но в решающие моменты эта правда всплывала сама собой, словно последняя карта, от которой невозможно было отмахнуться.
Татьяна сидела рядом, сложив руки на коленях, и чувствовала, как между ними растет напряжение. Экран светился холодным светом, диктор говорил о чем-то будничном, а в комнате будто сгущался воздух. Иван снова щелкнул пультом, громкость резко увеличилась. Татьяна поморщилась.
— Вань, — начала она, но тут же замолчала.
Он не ответил, только перевел взгляд на другой канал. Она поняла, что сейчас говорить бесполезно. Нужно было найти другой момент, другие слова.
Татьяна посидела еще несколько минут, Иван не смотрел в ее сторону, будто ее вовсе не было. Она поднялась и тихо вышла, прикрыв за собой дверь. В коридоре задержалась, потом повернула к комнате сына.
Артем сидел за столом, аккуратно выводя последние строчки в тетради. Рядом лежал открытый учебник, пенал был закрыт, книги сложены стопкой. Он поднял голову и посмотрел на мать.
— Ты надолго? — спросил он. — Я сейчас доделаю и пойду умываться.
— Делай спокойно, — сказала Татьяна. — Я немножко полежу, а то отец весь диван занял.
Артем усмехнулся, как взрослый, и снова наклонился над тетрадью. Татьяна легла на его кровать, поджала ноги и отвернулась к стене. Покрывало пахло стиранным бельем, подушка была чуть прохладной. Здесь было спокойно, словно в этом небольшом пространстве не существовало ни телевизора, ни напряженных разговоров, ни чужих обид.
Она лежала, не двигаясь. Перед глазами вставал подъезд матери, темный и узкий, облупленные стены, ступени, стертые десятилетиями. Последний этаж. Каждый раз, поднимаясь туда, Татьяна чувствовала, как усталость наваливается еще до того, как она позвонит в дверь. Мать открывала не сразу, долго шаркала, потом появлялась в проеме сгорбленная, в старом халате, с недовольным выражением лица.
В квартире пахло лекарствами и чем-то кислым. Таблетки лежали на столе в беспорядке, мази стояли на подоконнике. Мать жаловалась на ноги, на давление, на соседей, на жизнь. Татьяна слушала, молча раскладывала продукты, мыла посуду, вытирала пыль. Каждый раз уходила с ощущением, что сделала слишком мало.
Она понимала: мать во многом сама оттолкнула от себя людей. Слова ее были резкими, взгляд всегда тяжелым. Но возраст и болезни не делали ее менее живой. Оставлять ее одну становилось все труднее. Ходить к ней каждый день Татьяна не могла, а мысль о том, что мать сидит в четырех стенах, постепенно гаснет, не давала покоя.
Старшая сестра жила далеко. Звонила редко, всегда спешила закончить разговор. О том, чтобы забрать мать к себе, речь не заходила. Татьяна знала, что рассчитывать можно только на себя.
Соседки все чаще напоминали об этом. То одна скажет в лифте, что мать целый день не выходила из квартиры, то другая вздохнет у подъезда: «Ты бы почаще к ней заглядывала, она же совсем одна». Слова были сказаны вроде бы без злобы, но каждый раз ложились тяжело.
Татьяна перевернулась на спину и уставилась в потолок. Она перебирала возможные слова для разговора с Иваном. Говорить прямо или осторожно? Просить или ставить перед фактом? Она знала, что любое неосторожное слово может снова вернуть его к старым обидам.
И тут донесся шум, Артем встал из-за стола.
— Мам, я все, — сказал он. — Буду ложиться спать.
— Иди умойся сначала, — ответила она.
Она поднялась, поправила покрывало и вышла за ним в коридор. Помогла умыться, проконтролировала, чтобы он почистил зубы, уложила в кровать. Артем быстро уснул, ровно дыша, подложив руку под щеку.
Татьяна постояла у двери, потом тихо вышла и направилась в зал. Иван все еще сидел на диване, телевизор работал, но звук был приглушен. Он повернулся к ней.
— Что ты туда-сюда мотаешься, — сказал он раздраженно. — Ложись уже, места хватит. К стенке залазь.
Татьяна не стала ложиться. Она осталась сидеть, выпрямившись, словно собиралась сказать что-то важное. Иван заметил это и убавил звук телевизора.
— Завтра я забираю маму к нам, — сказала она ровно.
Иван резко повернулся, будто не расслышал.
— К нам? — переспросил он и вскочил с дивана.
Татьяна почувствовала, как у нее похолодели ладони. Иван стоял перед ней, опираясь рукой о спинку дивана.
— Ты с ума сошла? — сказал он громко. — После всего, что она мне наговорила, ты думаешь, я буду это терпеть? Ты вообще помнишь, что она говорила? И не забывай, чья это квартира.
— Вань, это моя мама, — ответила Татьяна. — Она одна, больная. За ней нужен уход. Мне уже стыдно от людей.
— От каких людей? — резко бросил он. — Твоя мать меня ненавидит. Всегда ненавидела. И ты это знаешь. Ты понимаешь, что нам здесь тесно? Или мне, по-твоему, с Артемом спать?
Татьяна нахмурилась. Она сразу поняла, что он сказал это не случайно. Этот довод был приготовлен заранее.
— Я понимаю, — сказала она после паузы. — Я понимаю, что ты не можешь простить ей те слова. Но это было давно.
Иван отвернулся и прошелся по комнате.
— Давно? — повторил он. — Для тебя давно, а для меня нет.
Татьяна посмотрела на него внимательно.
— Мы же не вечные, Ваня, — сказала она. — Мы тоже будем старыми. И Артем будет смотреть на нас. Он увидит, как мы относимся к его бабушке, и так же потом будет относиться к нам. Я тебе кто? Жена или просто кухарка, домработница? Мои проблемы — это и твои проблемы тоже.
Иван остановился. Его лицо было неподвижным, только желваки на скулах дергались. Он смотрел в пол, будто там было что-то важное.
Слова сорвались у Татьяны сами:
— Тогда что, развод?
В комнате повисла тишина. Иван долго молчал, потом медленно поднял голову.
— Развода я не хочу, — сказал он наконец. — Но и принять твою мать к себе тоже не хочу.
Татьяна подошла ближе.
— Это может быть ненадолго, — сказала она. — Я буду следить, чтобы она вовремя пила таблетки, мазалась, чтобы не вставала без нужды. Я все возьму на себя.
Иван резко обернулся.
— Нет! — выкрикнул он. — Я не позволю, чтобы твоя мать лежала на этом диване и поливала меня грязью. А ты будешь опять молчать или говорить, что она больная и старая?
Они стояли друг напротив друга, не подходя ближе, словно между ними пролегла невидимая черта. Телевизор продолжал показывать картинку без звука. Свет от экрана падал на стены, делая лица чужими и жесткими.
Дверной звонок раздался резко и громко, будто нарочно выбрав самый неподходящий момент. Иван вздрогнул, Татьяна обернулась. В комнате еще висело напряжение недавнего разговора, слова не успели остыть, а тишина была слишком плотной.
Иван пошел открывать. На пороге стояла его мать в пальто, с аккуратно уложенными волосами. Она шагнула в квартиру уверенно, как хозяйка, сняла обувь и сразу прошла в зал.
— Ну, здравствуйте, — сказала она, оглядывая комнату. — Что это у вас тут за разговоры на ночь глядя?
Иван молчал. Татьяна поднялась с кресла.
— Мне послышалось, — продолжала свекровь, — что сватья сюда переезжать собралась? Это правда?
Она посмотрела на Татьяну пристально, оценивающе.
— Ты, Таня, прекрати, — сказала она жестко. — Здесь Ваня хозяин. Его квартира, ему и решать, кто здесь будет жить, а кто нет.
Татьяна выпрямилась.
— Хорошо, — сказала она спокойно. — Раз вы против, значит, я переезжаю к маме.
Иван резко наклонился к ней.
— Ты шутишь? — спросил он тихо.
— Нет, — ответила Татьяна. — Я не могу жить с человеком, который не уважает мою мать.
В комнате стало шумно. Свекровь всплеснула руками.
— Вот еще! — воскликнула она. — Семью рушить из-за старухи? Ты подумай, что говоришь!
Татьяна уже не слушала. Она прошла в спальню и начала доставать вещи из шкафа. Складывала аккуратно, не торопясь. Иван стоял в дверях, смотрел молча. Свекровь ходила за ней следом, что-то говорила, но Татьяна не отвечала.
Артем спал. Она заглянула в его комнату, поправила одеяло, постояла несколько секунд, потом тихо закрыла дверь.
— Ты бросаешь сына? — крикнула свекровь из коридора.
— Нет, — ответила Татьяна. — Завтра я с ним поговорю. Если он согласится, будет жить со мной у бабушки.
— Не дури! — закричала свекровь. — Обратись в соцпомощь, найми сиделку! Зачем так все ломать?
— Я предлагала, — сказала Татьяна, выходя с сумкой. — Мама отказалась. Она не потерпит в доме чужого человека.
Иван стоял у окна, отвернувшись. Он не остановил ее.
На следующий день Татьяна пришла поговорить с сыном. Артем слушал молча, потом покачал головой.
— Я останусь с папой, — сказал он. Татьяна огорчилась, но не стала настаивать.
С тех пор ее жизнь разделилась надвое. Днем работа, вечером дорога к матери. Пятиэтажка, последний этаж, тяжелая дверь. Таблетки по часам, еда, уборка, бесконечные разговоры. Ночевала она то у матери, то возвращалась домой, если было нужно.
Иван звонил редко. Разговаривали сухо, коротко. Артем оставался с отцом.
На работе коллеги качали головами.
— Ты подумай, — говорили они. — Ваньке надоест так жить. Найдет себе женщину.
Татьяна только разводила руками. Другого выхода у нее не было.
