— Твоих родственников мы посадим отдельно! — категорично заявила свекровь.
— Почему? — спросила я.
Инна Аркадьевна поправила жемчужную нитку на шее и после продолжительной паузы ответила:
— Потому что я не хочу, чтобы мои гости чувствовали себя неловко. Все-таки они люди из высшего общества, а твои родственники… Ну, ты понимаешь.
Я понимала. О, я прекрасно понимала, и от этого понимания во рту у меня вдруг сделалось так кисло, как будто я надкусила зеленое яблоко.
Вообще-то, мы обсуждали нашу с Алешей свадьбу. Точнее, как… Мы с ним хотели просто скромно расписаться и посидеть в кафе. Но свекровь настояла на пышном торжестве, и сама же все оплатила. Мы пробовали было протестовать, но она была непреклонна.
— Брак — это на всю жизнь, — говорила она, — так пусть и торжество будет запоминающимся.
Никаких возражений Инна Аркадьевна не принимала.
— Инна Аркадьевна, речь идет о моих родителях, — спокойно сказала я, хотя внутри у меня все скручивалось в тугой узел.
— Разумеется, милая, разумеется, они твои родители! — торопливо ответила Инна Аркадьевна. — Но согласись, дорогая, селяне на московской свадьбе… Это же просто комично!
Селяне… Она произнесла это слово так, будто оно означало что-то очень неприличное.
А я вспомнила вдруг, как мама пекла пироги по воскресеньям, и на кухне пахло ванилью и топленым маслом. Как отец возвращался с полевых работ, огромный, загорелый до черноты, а мама кричала ему:
— Сапоги! Сапоги сними, ирод!
А он смеялся и целовал ее прямо при мне.
И я, пятнадцатилетняя, морщилась от смущения… Что и говорить, теперь я отдала бы все, чтобы вернуться на ту кухню, к тем пирогам, к своему беззаботному отрочеству…
***
Жених мой Алешка нашел меня вечером на балконе. Я дымила, хотя, вообще-то, бросила три года назад.
— Мать опять? — спросил он и обнял меня со спины.
— Она считает, — сказала я, — что моих родителей надо посадить в чулан. Чтобы не смущать людей из общества.
Он вздохнул. Алешкины вздохи означали разное. Этот, к примеру, означал «я знаю, что она невыносима, но что я могу сделать?»
— Лиз, ты же знаешь, она… — выдавил жених. — Она это не со зла.
— А с чего тогда?
— С глупости, — он помолчал. — Знаешь, меня ведь бабушка вырастила. Мать все по приемам носилась, по презентациям, по благотворительным вечерам, где благотворительностью, кстати говоря, и не пахло. Отца не стало, когда мне было двенадцать, и он оставил ей приличное состояние. Так она его за пять лет спустила!
На шубы, на бриллианты, на какие-то безумные вложения в несуществующие стартапы. Теперь вот пускает пыль в глаза, а за душой — пустота. Квартира в ипотеке, машина в кредит, а эти ее жемчуга — не более чем китайская подделка.
Я молчала.
— Я тебя люблю, — сказал Алешка. — И твоих родителей люблю. Они у тебя такие… настоящие, что ли. А мать моя… Пройдет у нее это. Не обращай внимания.
Легко сказать — не обращай внимания. Не обращать внимания на человека, который смотрел на меня, как на пятно на скатерти, было очень непросто.
***
Наша свадьба была в июне. День выдался такой яркий, такой оглушительно-синий, что хотелось зажмуриться. Ресторан утопал в белых розах, и я плыла между столами в своем платье цвета слоновой кости. Алешка держал меня за руку так крепко, будто боялся, что я улечу.
Мама сидела в углу, в своем лучшем платье, васильковом, с белым воротничком, и я видела, как она сжимает под столом папину руку. Они выглядели растерянными, мои родители, среди этих московских лиц, этих дорогих костюмов, этих официантов с подносами.
И сердце мое сжималось от нежности.
— А теперь, — Инна Аркадьевна встала, постучав ножом по бокалу, и ресторан притих, — я хочу вручить молодым подарок. Фамильную ценность, которая передается в нашей семье из поколения в поколение.
Она выплыла на середину зала, неся перед собой бархатную коробочку, как священник — дароносицу.
— Это серебряная ложка девятнадцатого века, — провозгласила она и открыла коробочку. — Настоящий антиквариат.
— Уверена, — она повернулась к моим родителям, и губы ее сложились в неприятную улыбку, — вы такого в своей деревне не видели.
Мама побледнела. Папа начал подниматься со своего места. Мама попыталась было удержать его за рукав, но он все-таки поднялся во весь свой огромный рост, расправил плечи и сказал:
— Спасибо за ложку, Инна Аркадьевна. Хорошая вещь. А мы, кстати, тоже подарок молодым приготовили.
Он достал из кармана ключ и положил на стол.
— Машина, — пояснил он с улыбкой, — тебе, доча. И Алеше. А квартиру мы тебе, Лиза, давно купили, еще когда ты в институт поступала. Трехкомнатную, в центре. Большую взяли, чтоб было где внуков растить.
В ресторане стал удивительно тихо.
***
Инна Аркадьевна удивленно уставилась на него и замерла. На ее лице за короткое время отразилось столько эмоций, что сложно было бы вычленить какую-то одну.
— Пэ… пэ… Простите, что? — она зачем-то схватилась за спинку стула. — Ка… Какую еще… квартиру? Что… за… такое?
— Обыкновенную, — пожал плечами папа. — У нас как бы хозяйство свое. Агрокомплекс. Самый крупный в области, между прочим. Двести голов скота, три тысячи гектаров. Дочку мы подняли, образование ей дали, а теперь вот замуж выдали. А квартира…
Он посмотрел на нее и вдруг улыбнулся с прищуром.
— Ну, это такое специальное помещение, где можно жить.
Папа сел на свое место, а кто-то из гостей вдруг робко зааплодировал. Потом хлопки, более уверенные, послышались с другого конца стола. А несколько секунд спустя аплодировали все, весь приглашенный свекровью «бомонд», вся «элита».
И это было так здорово!
***
Инна Аркадьевна села. Точнее, упала на стул, и он жалобно скрипнул под ней.
— Почему ты мне не сказала? — прошипела она, глядя на меня в упор. — Почему ты молчала? Врала мне! И как не стыдно-то!
— А вы разве спрашивали? — отозвалась я с улыбкой. — Вы интересовались, чем занимаются мои родители? Вовсе нет! Вам хватило слова «село», чтобы все про нас понять.
— Из-за этого я сейчас попала в неловкое положение! — продолжила она.
— А не ты ли, мама, виновата? — сказал вдруг Алеша.
Инна Аркадьевна так и ахнула:
— Алеша! Ты… Как ты можешь? Ты о матери так? Ну-ну… Но разве я тебя так воспитывала?!
Алеша подался вперед и буквально впился взглядом в материно лицо.
— Меня бабушка воспитывала, — сухо бросил он.
Свекровь откинулась на спинку стула.
— Вот, значит, как… Ла-а-адненько… Тогда зачем я организовывала… вот это все?
— Понятия не имею, — усмехнулся Алеша, — мы хотели по-простому. А ты… Ну, захотела и организовала.
— Неблагодарный! — прорычала Инна Аркадьевна. — Я… Ты… Я для тебя… А ты…
Не договорив, она схватила со стола свою бархатную коробочку с серебряной ложкой и гордо вышла из зала. Никто не стал ее останавливать.
С этого времени прошел почти месяц. Свекровь крепко обиделась на нас и даже не звонит. Не могу сказать, что меня это расстраивает
