Она пришла раньше и сразу пожалела.
Кофейня пустая. Официантка возит тряпкой по столам и косится на Милану. Типа, рано ещё, чего сидишь. Кофе уже остыл в картонном стаканчике. Противный, из автомата. Три пятьдесят за бурду.
Семь утра девочка позвонила.
— Мне надо с вами поговорить.
Голос ровный. Даже слишком.
И вот сидит, ждёт. Руки трясутся.
Лика вошла.
Двадцать семь. Волосы распущенные. Лицо чистое. И руки на животе.
Милана всё поняла в эту же секунду.
— Тринадцатая неделя. Максим боится вам сказать.
Всё.
— Как?
Голос не свой. Хриплый.
— Обычно как. Два года уже. Он обещал чё всё решит понимаете но ничё.
Два года?
— Да. Я не знала про вас ничего почти. Он говорил разводитесь типа. А потом я узнала что нет.
Милана схватила стаканчик. Обожгла пальцы. Картон размок.
— Выйди отсюда.
Лика не двигается.
— Простите. Я не враг вам. Я просто беременна и не знаю чё делать.
Милана встала и вышла.
На улице поняла что забыла сумку. Но назад не пошла.
Стоит возле подъезда. Ноги как из пластилина. Дышать трудно. Что он говорил зачем эти слова про поддержку два года значит когда мама умерла он уже с ней когда я плакала он с ней когда я в больницу ложилась он с ней живой говорит живой а я что труп что ли
Достала телефон. Позвонила на работу. Сказала что заболела.
***
Пять лет назад репродуктолог говорила быстро, но каждое слово как молотком.
— АМГ низкий. Резерв почти на нуле. Вам нужна донорская яйцеклетка. Или вообще никак.
Милана держала бумажку. Принтер плохо печатал. Буквы бледные.
— А если попробовать?
— Не стоит тратить время и деньги. У вас шансов нет.
Максим гладил её по плечу. Прямо в кабинете.
— Мы ж всё равно вместе. Не дави себя. Не всё же в детях короче.
На лестнице он достал телефон. Кому-то писал смски. Убрал быстро.
Вечером принёс суши. Ролл Калифорния и Филадельфия. Ели молча. Он жрал быстро, тыкал в телефон.
Милана пила вино. Дешёвое. Кислое.
Внутри что-то оборвалось. Но она улыбалась.
А ночью лежала и думала про пустую колыбель.
***
Мама умерла двадцать третьего февраля.
Квартира на Проспекте Мира осталась Милане. Две комнаты. Обои старые, с оленями. Сервант. В подъезде пахло мочой. В квартире старым ковром и чем-то ещё. Крахмалом может.
Максим приехал через неделю. Походил. Посмотрел.
— Сдавать надо, Милан. Рационально ж. Тридцать пять тысяч минимум получишь. Ипотека быстрее уйдёт.
— Это мама.
— Ну да, мама. Но ты ж не собираешься тут жить? Память она в голове а не в обоях же.
— Нельзя здесь всё стереть.
Он улыбнулся. Обнял. Поцеловал в макушку.
— Ладно. Потом решим.
Потом не решили ничего.
Милана просто не отдавала документы. Говорила подожди ещё.
И каждую субботу ездила сюда. Мыла полы. Протирала пыль. Сидела на подоконнике и смотрела на проспект.
Здесь никто не спрашивал когда дети.
***
Вечером Милана сидела дома и ждала Максима.
Он пришёл в половине двенадцатого.
Воротник мокрый. И вонь сладкая такая дешёвая. Как в маршрутке когда студентки едут. Он с ней спит она студентка что ли?
— Да, было. Я не хотел так. Всё сложно вышло.
Милана перебила:
— Она беременна. Два года. Ты не хотел или не мог не хотеть?
Максим помолчал. Потом вдруг разозлился.
— Ты сама ушла понимаешь. В свои таблетки. В мамину квартиру. В этот траур бесконечный. Мы ни о чём вообще. Я живой, понимаешь? Живой.
— А я мёртвая значит?
— Ты холодная.
Она швырнула ему ключи. Попала в грудь.
— Собери свои вещи. Вали в свою живую жизнь.
Он стоял. Смотрел. Потом взял ключи и ушёл.
Милана села на пол. Сидела долго.
Слёзы текли. Не от жалости. От отвращения к себе.
Как можно было два года не видеть?
На джинсах пятно от кетчупа. Третий день.
***
Два с половиной года назад Милану сократили.
Оптимизация штата. Никаких компенсаций. Подработки начались. Биржа всякая фрилансерская. Ночами сидела. Кофе пила натощак. Желудок болел.
Максим в это время был постоянно в переговорах. Или в спортзале. Или у мамы.
А Милана ездила в мамину квартиру и чистила плиту до блеска. Нюхала шкаф. Крахмал. Мыло старое хозяйственное. Всё на месте.
Здесь дышалось.
Работы много. Денег мало. Но справлялась.
Максим иногда говорил:
— Тебе б отдохнуть.
Но не предлагал ничего. Просто говорил.
***
Через три дня после разговора с Максимом Милана случайно встретила Лику.
Детская площадка под офисом. Живот уже круглый. Видно через куртку.
Лика испугалась когда увидела её.
— Простите я не специально.
Милана остановилась.
— Чего не специально?
— Он обещал продать вашу мамину квартиру. Сначала типа сдавать. Потом обменять на двушку получше. Чтоб всем хватило. Я не хотела вообще лезть туда но он сам говорил. Я не могу в тени жить понимаете.
Милана выдохнула сквозь зубы:
— Значит он хочет на руинах моей матери жить? План хороший.
Лика вдруг заплакала. Тушь потекла.
— Я тоже чей-то ребёнок была. Мне страшно очень.
Милана не утешала. Не добивала. Просто пошла.
Ноги ватные. Идёт и спотыкается.
В голове одна мысль: он про квартиру ей рассказывал значит давно планировал всё.
***
Максим пришёл через неделю. С конструктивом.
— Давай продадим. Всем легче будет. Или заложим под мой бизнес. Ты ж там не живёшь Милан. Мёртвые метры просто.
— Мёртвое это твоё чувство долга. Квартира не ваш банк.
Он повысил голос:
— Ты эгоистка.
Позвонила Тамара Сергеевна. Свекровь. Голос звонкий противный.
— Миланочка ну давай по-взрослому а? Зачем пустое держать? У нас внук будет!
Милана впервые закричала в трубку:
— У вас будет внук без моего траура и без маминых стен не смейте считать мои метры вашей семейной радостью.
Бросила трубку.
Руки трясутся как у алкаша. Но голос не сломался.
***
Дно было в апреле.
Частичная занятость. Восемь тысяч в месяц. Кредитка на нуле. В холодильнике лёд и лимон засохший.
Она поехала в мамину квартиру. Переночевала на раскладушке. Нашла в шкафу мамин кардиган. Тёплый. Серый. Одела.
Села. Слушает трамвай.
Внутри обрывками: не нужная не мать не жена зато живая.
Открыла ноутбук. Стала подавать заявки в редакции районные. Низкие ставки. Соглашалась на всё.
Маленькими шагами. Без вдохновения. Просто каждый день.
***
Грипп затянулся.
Две недели температура. Кашель. Лежала в маминой квартире. Никому не звонила.
Максим написал: Как дела?
Не ответила.
Потом он прислал фото младенца. Без слов.
Милана смотрела долго. Потом бросила телефон на диван.
Улыбнулась. Не от радости. От того что отпустило наконец.
Поехала в МФЦ. Оформила запрет на сделки с квартирой без её присутствия. Поменяла замки. Привезла книги и стол письменный.
Не переехала туда насовсем. Сделала типа мастерской.
Над столом мамина фотография. Рядом ландыши сухие в вазочке.
***
А потом случилось то чего Милана не ожидала.
Лика позвонила в июне.
— Можно я к вам приеду?
Приехала без ребёнка. Худая. Синяки под глазами.
Села. Молчит.
— Чего приехала?
— Он ушёл.
Милана не удивилась даже.
— Когда?
— Месяц назад. Как только родила. Сказал что не тянет двоих. Ни финансово ни морально.
Они сидели молча.
Потом Лика сказала тихо:
— Вы были правы. Он хотел квартиру. Он мне говорил что как только продадите он разведётся и мы заживём нормально. А потом оказалось что вы не продаёте. И он начал злиться. На меня. Говорил что я залетела специально.
Милана налила ей чай из термоса.
— Он всегда такой был. Просто я не видела.
— А я видела но думала что изменится.
Сидели. Пили чай. Дешёвый пакетированный.
Лика ушла через час. На пороге обернулась:
— Спасибо что не добили меня тогда.
Милана кивнула.
Закрыла дверь.
Села к столу. Открыла ноутбук.
На экране заявка на грант. Проект для женщин после репродуктивных потерь. Рубрика в районной газете.
Печатала долго. Пальцы устали.
***
Прошёл год и три месяца.
Милана вышла из метро. Рюкзак тяжёлый. Ноутбук. Бумаги. Термос.
Работы две. Редакция районная. И проект благотворительный про утраты.
Устала до невозможности.
Но в груди тихая нота: живу.
Дома включила чайник. На столе лежат новые заявки. Грант одобрили. Небольшой. Пятьдесят тысяч. Но это начало.
Открыла форточку. Проспект гудит. Трамвай звенит.
На столе ключи. От съёмной комнаты. И от маминой квартиры.
Никаких сказок. Никаких фейерверков.
Просто дыхание. И право на свои стены.
Она сказала вслух:
— У меня нет ребёнка. У меня есть жизнь. И этого достаточно чтобы идти дальше.
