На кухне пахло пересоленным супом. Нина сидела у окна, крутила ложку в тарелке, слушала, как за стеной гудит стиральная машина. Сергей задерживался — как обычно.
Она глянула на часы, потом на окно: темнота в четыре вечера, мокрый асфальт подсвечен редкими фарами. В подъезде кто-то хлопнул дверью. Сергея всё нет.
— Опять, — проговорила она тихо. — Опять до восьми где-то.
Телефон молчал. Нина встала, села в кресло, включила телевизор, пролистала каналы, вернулась к первому. Ничего. В голове было пусто. Только мысль о предстоящем празднике крутилась — Новый год скоро, хотелось обновить пальто. Или хоть шарф нормальный.
Позже, убирая чистое бельё в шкаф, она потянула нижний ящик — и тот застрял. Дёрнула ещё раз — ничего. Третий рывок, и ящик открылся. Внутри, под старой газетой, лежал коричневый конверт.
Нина нахмурилась. Не почерк Сергея — просто пустой конверт, чуть распухший. Подняла, перевернула — а там пачки. Денег много. Очень много.
Она даже не сразу поняла, сколько. Посчитала — так, на вскидку — больше ста тысяч. Может, больше. Сердце (нет, не сердцем, телом) ответило тяжёлым теплом — смешно, но первой мыслью было купить шубу. Мечта старая, глупая. Сколько лет ходит в пуховике, всё «потом».
— Ого… — прошептала. — Вот это да.
Долго сидела, держа конверт, потом глянула на дверь: тихо. Решила, что это — премия. Сергей недавно что-то говорил про переработки, про «вот-вот выплатят». А тут, кажется, и выплатили.
На следующий день она поехала в торговый центр. Погода мерзкая — моросящий дождь, промозглый холод, шарф мокрый, руки коченеют. В магазине был запах новых вещей, шерсти и духов. Она долго выбирала. Девушка-продавец улыбалась:
— Вам мех какой — норку, мутон?
— Да мне… чтоб потеплее, — Нина ответила растерянно.
К вечеру домой вернулась в новой шубе. Шла от остановки, чувствуя себя как подросток, купивший что-то запретное. Вошла тихо, поставила пакеты, разулась. Из кухни пахло остывшим борщом.
Сергей сидел за столом, мял хлеб.
— Где была?
— В магазине. — Голос у неё дрогнул не от страха, просто непривычно было оправдываться.
— Борщ будешь?
— Не хочу.
Она сняла пальто, повесила рядом новую шубу. Сергей вдруг поднял глаза — долго молчал, потом подошёл и потрогал мех.
— Это что?
— Купила.
— На что?
И вот тут всё оборвалось.
Нина не придумала заранее. Слова сами вылетели:
— Нашла твой конверт. Думала, премия.
Пауза была долгая. Сергей будто не понял. Потом шагнул ближе, глядя прямо в глаза:
— Что значит — нашла? Где?
— Да в шкафу… В ящике, где газеты. Я просто бельё разложить хотела, он застрял. Я не специально.
Он стоял, качая головой. Потом неожиданно рассмеялся — коротко, сухо.
— Премия, говоришь… Премия.
Она решила, что всё, шутка закончилась. Но он сел, руки на стол, пальцы свело белыми.
— Нина, ты хоть понимаешь, что ты сделала?
— А что такого? — Голос стал жёстче. — Деньги же у нас, не чужие.
— У нас? — хмыкнул он. — Это были мои сбережения. Мои, понимаешь?
И тут началось. Он говорил быстро, сбивчиво: пятьсот рублей сюда, три тысячи туда, пятнадцать лет откладывал, копейка к копейке. «На чёрный день», «на случай всякого», «деньги — это уверенность».
Нина слушала, как через вату. Пахло пересоленным супом и какой-то… обидой. Целыми годами рядом жил человек, а она и не знала, что у него под носом целый запас.
— А мне, значит, ничего? — сказала тихо.
— Это не об этом. Это безопасность.
— Для кого?
— Для нас.
Он говорил “для нас”, но взгляд был не на неё, а куда-то мимо, в стену.
Потом пошёл на балкон — закурил, хотя давно бросил. Воздух наполнился сигаретным дымом. Нина стояла в кухне и глядела на шубу — блестела, как новая кастрюля. Стало горько и глупо. Хотелось вернуть всё обратно, но было уже поздно.
Поздно вечером он сел напротив.
— Слушай, может, отнесёшь обратно? — голос стал тише, будто умоляющий.
— Её нельзя вернуть, — соврала она. Можно-то было, просто не хотела.
— Нина, я копил на чёрный день.
— Так может, он и настал? — вырвалось.
Они замолчали. В телевизоре говорили новости про снегопады. Внутри всё стыло, будто батареи еле греют.
Потом наступила неделя тишины. Они ели молча, спали в разных комнатах. Сергей по утрам уходил рано, возвращался поздно. По вечерам звук телевизора спасал от глухоты. Шуба висела в прихожей, тяжёлая, будто чужая.
Однажды он принес домой коробку. Поставил небрежно, не объясняя.
— Что это? — спросила.
— Документы пороемся, налоговая что-то хочет.
Она не придала значения. Только позже, убирая за ним бумаги, заметила старую записку, зажатую под папкой. Квитанции, даты, и сбоку — чужое имя. Женское. “Ольга. За хранение. Спасибо. Как всегда вовремя.”
Нина застыла, держа бумагу. Слова не сходились. “Хранение”? “Спасибо”? Что это?
Сергея не было дома. Телефон молчал.
В душе всплыло что-то старое — как он раньше, лет семь назад, вдруг подолгу пропадал «на подработках», «у приятеля». Тогда она не спрашивала. А теперь всё вдруг встало на место — деньги, тайный ящик, записка.
Она села за стол, уставилась на неё, слыша, как в подъезде скрипят половицы, хлопает форточка у соседей. Потом встала, пошла к шкафу, снова выдвинула нижний ящик. Остаток конверта — пусто. Лишь клочок газеты и старая лента от подарочной коробки.
Когда Сергей вечером вошёл, она стояла на кухне в шубе. Просто стояла, не снимая, и смотрела на него.
— Красивая, — сказал он, будто ничего не было.
— А у тебя, — тихо произнесла, — есть вторая?
Он вздёрнул брови:
— Что?
— Вторая шуба. Для Ольги.
Он обомлел, глаза сузились.
— Ты чего несёшь? Какая Ольга?
Она кинула записку ему на стол. Бумага шуршала, как сухой снег.
— Вот. Это кто?
Он молчал. Губы дёрнулись, потом он прошёл к окну, спиной к ней.
— Нина… Я потом всё объясню.
— Когда «потом»? Когда снова накопишь?
Он не обернулся. За окном тянулся мокрый холодный вечер. Слышно было только, как в батареях что-то потрескивает.
Нина стояла, наблюдая его спину. В голове звенело от тишины. Вдруг поняла, что не боится ни ответа, ни молчания. Только устала ждать.
Он обернулся, открыл рот — и закрыл опять.
Всё.
— Понимаешь, — начал, уже глухо, — это не то, что ты думаешь.
Но в этот момент в прихожей коротко звякнул звонок. Один раз. Потом снова.
Сергей вздрогнул, быстро посмотрел на дверь, потом на Нину.
— Не открывай.
Она сдвинула брови.
— Почему?
— Просто не открывай. Хорошо?
Он шагнул ближе, взял её за руку, но пальцы дрожали. Звонок повторился — настойчиво, длинно.
— Сергей, — сказала она спокойно, — кто там?
Он молчал. Только дыхание стало громче, будто воздух в квартире сгустился.
— Кто?
Тогда он выдохнул.
— Если сейчас откроешь… ты всё поймёшь.
Звонок прозвенел третий раз — звонко, резко. Она посмотрела на дверь и пошла к ней.
— Нина, стой!
Нина остановилась прямо перед дверью.
Рука уже потянулась к ручке, но Сергей шагнул ближе, почти прошептал:
— Я сказал — не открывай.
— Успокойся, — тихо ответила она. — Может, соседка.
— Нина, пожалуйста…
Голос у него был не такой, как обычно. Сухой, будто проглоченный песок.
Звонок больше не повторился. Вместо него — тихие стуки. Нерезкие, ровные. Как будто знают, кто за дверью.
Нина прижала ладонь к щеколде, посмотрела на мужа. Тот стоял, опустив глаза, и всё.
— Ну? — спросила она. — Будем вот так стоять?
Он вздохнул и сел прямо в коридоре на табурет.
— Ладно, открой.
Она открыла.
На пороге стояла женщина лет сорока пяти. Дешевый пуховик, красная от холода щека, в руке — пластиковый пакет.
— Добрый вечер, — сказала она. — Сергей дома?
Нина ничего не ответила. Оглянулась на мужа. Сергей встал.
— Проходи, Оль, — сказал глухо.
Женщина вошла. Пахло сыростью и мокрой шерстью. Она сняла пуховик — под ним простая кофта, чуть заношенная.
— Не вовремя, да? — неловко улыбнулась. — У меня просто… деньги твои.
Она достала из пакета конверт.
— Это что? — тихо сказала Нина.
Ольга опустила глаза.
— Я ведь сказала, что подержу, бог с ним, думала, он сам зайдёт. А тут… слышу, жена узнала, думаю, лучше вернуть.
Сергей молчал. Стоял, как закопанный.
— То есть… — Нина шагнула ближе. — Ты у неё хранил деньги?
— Нина, не начинай.
— Не начинай? Пятнадцать лет!
Она села на стул.
Ольга переминалась с ноги на ногу.
— Я, наверное, пойду, — тихо сказала. — Не хотела неприятностей.
Нина подняла глаза.
— Подожди. Сколько он тебе приносил?
— Да понемногу. Я думала, это он от алиментов что ли прячет…
— Алиментов?
— Ну я ж не лезла. Мне-то что. Сказал: «Просто подержи». Я и подержала.
Она поставила конверт на стол и быстро вышла.
В квартире стало гулко. Только часы тикали.
Нина долго молчала. Потом встала, прошла на кухню, включила чайник.
Сергей за ней не пошёл.
— Зачем, — сказал из комнаты, — зачем ты всё усложняешь?
— Серьёзно? Это я усложняю? — она повернулась. — Ты пятнадцать лет копишь и прячешь, а я — усложняю.
Он вышел в прихожую, сел прямо на табурет.
— Я просто хотел, чтобы было спокойно. Чтобы, если вдруг что — мы не остались без копейки.
— А если «вдруг что» случится со мной, ты бы сказал?
Сергей не ответил.
Они выпили чай молча. Потом она пошла спать, но не уснула. Слышала, как он возится в шкафу, потом мышкой щёлкает в ноутбуке. Что-то печатает, вздыхает.
Утром его уже не было. На столе записка:
*“Уехал по делам. Не жди.”*
День прошёл вязко. Телефон молчал. Нина сидела, смотрела в окно — серое небо, мокрые листья. Холод в квартире.
К вечеру поднялась к соседке, Лидии, взять соль. Та как-то странно посмотрела:
— А чего твой вчера у почты крутился? С чемоданом.
Нина промолчала, только поблагодарила. Вернулась — и увидела, что шубы на вешалке нет.
Ощущение пустоты было таким, будто кто-то вынул из дома воздух.
Она проверила шкаф — ничего. Конверт с «вернутыми» деньгами тоже исчез.
Поздно вечером позвонил Сергей.
Голос хриплый, будто пил.
— Я всё уладил, — сказал.
— Что именно?
— Деньги верну. Только потом. Сейчас не спрашивай.
— Где шуба? — спросила она.
Он промолчал.
— Сергей. Где шуба?
— Прости, — тихо сказал, — пришлось отдать.
Связь оборвалась.
Она сидела на табурете, слушала, как за стеной соседская стиральная машина выбивает ритм. В голове ничего не оставалось. Ни злости, ни жалости. Просто усталость и какая-то ясность.
На следующее утро она собралась тихо. Сложила документы, ключи, телефон в сумку. Зашла на кухню, выключила газ. Оставила записку:
*“Ты хотел на чёрный день? Он наступил.”*
Закрыв дверь, пошла вниз по ступенькам. Запах сырости, старых валенок, треснувшая плитка — всё то же. На улице мокрый снег лип к сапогам.
На остановке стояла та самая Ольга. С тем самым пакетом.
— О, Нина…
— Не надо, — сказала она.
— Я правда не знала.
— Я верю.
Ольга вздохнула.
— Он вчера приходил.
— И?
— Говорил, что уезжает насовсем.
— Куда?
— Не сказала. Только… — Ольга замялась. — Он просил тебе передать вот.
Из пакета — та же записка, что раньше: “За хранение. Спасибо.” На обороте теперь была приписка: *“Ты была права. Настал.”*
Нина взяла бумагу, свернула аккуратно и сунула в карман.
Автобус подошёл. Она шагнула на подножку, держа сумку двумя руками.
Окно запотело от дыхания, улицы проплывали серым пятном.
В кармане мягко шелестел клочок бумаги — всё, что осталось от их «запаса».
Она не знала, куда едет. Просто ехала, впервые ничего не объясняя себе.
Когда автобус выехал за город, телефон коротко мигнул. Сообщение от Сергея:
*“Не ищи.”*
Она улыбнулась — коротко, почти незаметно. Потом посмотрела в окно: снег наконец пошёл по-настоящему, густой, тихий, как будто стирает всё, что было.
Звук стирающих дворников был ровным и чуть успокаивающим. Впереди виднелись размытые огни — неизвестно куда, но уже без него.
