Вера мыла посуду после обеда. Руки в воде по локоть, жир не отмывался — свекровь опять всё доела, размазала по тарелке. Из спальни донеслось резкое:
— Вера, где мой платок? Голубой!
Руки соскользнули с тарелки. Вытерла их о полотенце — пальцы дрожали, полотенце скомкалось в мокрый узел.
— Анна Петровна, какой платок? Вы же в нём вчера…
— Опять потеряла! Специально прячешь, чтобы я нервничала. Вот первая жена Игоря такого не допускала. Всегда всё на месте было!
Щёки горели. В горле пересохло.
Ольга, Ольга, Ольга. Да сколько можно. Может, Ольга потому и свалила, что не выдержала?
Прошла в комнату, достала платок из-под подушки — свекровь сама его туда засунула утром, как всегда — и положила на тумбочку.
— Вот.
Анна Петровна даже не посмотрела. Отвернулась к стене. Вера стояла. Смотрела на её спину. Думала: ну хоть раз, хоть раз бы сказала спасибо.
Развернулась. Вышла. Хотелось в туалет, но ноги сами понесли на кухню — доделать эту проклятую посуду.
***
Восемь лет назад — или девять? нет, восемь — Игорь пришёл домой и сказал:
— Маме плохо стало.
Вера как раз ужин готовила. Картошку резала. Нож замер в руке.
— Что случилось?
— Врачи говорят, последствия серьёзные. Ходить сама не сможет. Нам необходимо обеспечить ей должный уход.
Игорь всегда так говорил — канцеляритом. «Обеспечить должный уход». Как на совещании.
— А может, сиделку? Приходящую хотя бы?
— Чужие люди? Маму обидят. Ты же знаешь, она… ну, характерная немного. С тобой, с родной невесткой, ей будет спокойнее.
Родной невесткой. Ага.
Свекровь переехала через неделю. Привезла два чемодана, кресло-каталку и свою квартиру в центре — трёшку на Пушкинской, о которой все в семье говорили с придыханием. Игорь сразу:
— Мы её сдавать не будем. Пусть мама знает, что её дом невредим.
Вера кивнула.
Дом невредим. А её жизнь — всё, приехали.
***
Первый месяц Вера старалась. Готовила что свекровь любит, убирала по три раза, улыбалась. Анна Петровна принимала всё как должное.
— Вера, кашу что, остудила? Обжечь меня хочешь?
— Вы же просили погорячее.
— Горячее, а не кипяток, неумёха! Ольга, первая жена Игоря, всегда знала, как мне нравится. Вот это была хозяйка!
Вера отнесла тарелку обратно. Поставила на подоконник. Прислонилась лбом к холодильнику — холодный металл остудил щёки.
Пять секунд. Просто пять секунд тишины.
Вернулась. Покормила.
Анна Петровна жевала, морщилась. Ногти у неё были всегда грязные — сама комкала платок в пальцах, под ногти набивалась пыль.
***
Игорь приходил затемно. В половине десятого обычно. Вера уже закончила последнее кормление, сидела на кухне, смотрела в чашку с остывшим чаем. Не пила даже. Просто сидела.
— Тяжело, Вера. У меня переговоры, дедлайны, на совещаниях мозги выносят. Я просто физически не могу ещё и маму…
Кивала. Что тут скажешь.
Игорь ужинал. Смотрел телевизор. Уходил спать. По выходным заходил к Анне Петровне минут на десять. Сидел, держал за руку.
— Мама, мамуля. Ты как?
— Хорошо, сыночек.
Потом выходил, шептал Вере виноватым таким голосом:
— Спасибо тебе. Я понимаю, это непросто.
Понимает он. Ага.
Вера стала грызть ногти только после переезда свекрови. Восемь лет прошло — ни разу не отрастила.
***
Шестой год. Или седьмой? Уже не важно.
Мыла полы в спальне Анны Петровны. Свекровь дремала в кресле — лицо сморщенное, губы поджатые, даже во сне недовольная. На коленях платок лежал — голубой шёлковый, с вышитыми незабудками. Тот самый, который она вечно теряла.
Вера смотрела на неё. Думала.
Восемь лет. Подтирала. Кормила. Мыла. Слушала про Ольгу — святую Ольгу, которую Вера никогда не видела, но ненавидела уже всей душой.
Ни разу — спасибо. Ни разу — доброе слово.
Игорь? Игорь час в неделю. Посидит, погладит по руке, уйдёт с чувством выполненного долга.
А она вкалывает. Круглосуточно.
И ЗА ЧТО?
Швабру в ведро. Села на край кровати. Горло пересохло. Голова раскалывалась — с утра болела, а таблетку выпить не успела, свекровь звала каждые полчаса.
— Анна Петровна.
Свекровь открыла глаза. Прищурилась.
— Чего?
— Поговорить надо.
— О чём?
Вера сглотнула. Руки на коленях сжала.
— О вашей квартире.
***
Анна Петровна вытаращила глаза.
— О моей квартире? Это ещё с чего?
Руки Веры тряслись. Сцепила пальцы, чтоб не видно было.
— Я восемь лет вас обслуживаю. Как сиделка. Только сиделке платят.
Свекровь побагровела. Шея красными пятнами покрылась.
— Да как ты смеешь! Я же твоя свекровь, а не…
— Именно, — перебила Вера. Голос звучал ровнее, чем она себя чувствовала. — Поэтому я честно говорю. Я не святая, Анна Петровна. Устала. Так устала, что даже злость — и та устала. Я терплю не из любви.
— А из чего?
— Из расчёта.
Тишина. Слышно, как часы в коридоре тикают. Как свекровь дышит — тяжело, со свистом.
— Что ты… что ты хочешь сказать? — выдавила Анна Петровна. Платок в руках комкала, рвала на части.
— Вы богатая женщина. Квартира в центре, вклады. Включите меня в завещание. Или я завтра ухожу, а вы нанимайте платную сиделку. Посмотрим, во сколько вам это.
— Ты! Да ты шантажируешь!
— Нет. Условия ставлю. Мне тридцать девять, Анна Петровна. Почти десять лет на вас. Хочу компенсацию.
— А Игорь? Мой сын?
— Игорь вечером придёт, десять минут посидит, уйдёт. Вы это знаете.
Анна Петровна молчала. Смотрела в одну точку. Платок рвала, не замечая даже.
Потом тихо, почти шёпотом:
— Наглая ты.
— Честная, — поправила Вера. — Неделя у вас есть. Подумайте.
Встала. Вышла. В коридоре к стене прислонилась, глаза закрыла. Руки тряслись так, что пришлось в карманы засунуть.
Сказала. Всё. Теперь ждать.
***
Три дня свекровь молчала. Или четыре? Не разговаривала вообще. Только кивала: да, нет.
Вера кормила, мыла, возила её по квартире. Как обычно. Но внутри всё сжималось от страха: откажет — и что тогда? Восемь лет коту под хвост?
Месячные как раз начались. Боль внизу живота, и ещё эту посуду мыть, и свекровь кормить. Голова раскалывалась.
На четвёртый день — или пятый? неважно — Анна Петровна позвала:
— Вера.
— Да.
— Нотариуса зови.
Выдохнула. Только сейчас поняла — всё это время не дышала нормально.
— Уже позвала. Завтра придёт.
Свекровь усмехнулась, кривой такой усмешкой:
— Уверена была?
— Нет. Надеялась.
***
Нотариус пришёл на следующий день. Молодой в очках, с портфелем. Анна Петровна продиктовала медленно, каждое слово выговаривая:
— Квартиру на Пушкинской — Вере Алексеевне Ковалёвой. Вклады — сыну Игорю Викторовичу.
Вера расписалась как свидетель. Рука дрожала — подпись вышла кривая.
Нотариус ушёл. Анна Петровна сказала, в стену глядя:
— Думала, ты хоть притворишься, что из жалости.
Вера пожала плечами:
— Зачем? Мы обе взрослые.
Свекровь отвернулась. Больше об этом ни слова.
Той ночью не спала.
Лежала. Думала: завещание можно изменить. В любой момент. Позовёт нотариуса — и перепишет. На Игоря обратно. Или на церковь. Или на кошачий приют какой-нибудь.
И что тогда?
Руки похолодели. В животе скрутило.
Работать дальше. Кормить, мыть, терпеть. Только теперь с этой мыслью: может передумать. Завтра. Послезавтра.
Повернулась на бок. Зажмурилась.
Нет выбора. Терпеть. До конца.
***
Проснулась утром — а свекровь не дышит.
Прошло… сколько? Полтора года с того разговора? Или больше?
Зашла в комнату — и сразу поняла. Тишина особенная. Мёртвая.
Позвонила Игорю. Руки дрожали, когда номер набирала.
Примчался через час. Красный весь, глаза мокрые. К кровати бросился.
— Мама, мамочка моя.
Рыдал. Целовал её руки, по волосам гладил.
Вера в дверях стояла. Смотрела. Думала: вот сейчас плачет. А где был? Час в неделю. Всего час.
Жалко её стало вдруг. Старую стерву эту — жалко. Лежит, руки сложены, лицо спокойное впервые. Не злится уже.
***
Похороны быстро. Месяц — и нотариус зачитывает завещание.
Игорь слушает. Белеет. Краснеет. Челюсть ходуном.
— Что это значит?
— Квартира переходит к Вере Алексеевне, вклады — к вам.
— Почему?
Нотариус спокойно так, как будто каждый день такое:
— Воля вашей матери.
Игорь к Вере развернулся. Глаза налиты кровью.
— Ты! Купила её! Купила мать мою своим лицемерием!
Вера посмотрела. Устало. Без злости даже.
— Отработала.
— Что?
— Отработала я. Восемь лет. Подтирала, кормила, мыла. Про Ольгу слушала. Ты раз в неделю приходил. Час. Я круглосуточно.
— Но она же мать! Моя мать!
— А ты сын. Который…
Хотела сказать что-то ещё. Забыла что. Да и неважно уже.
Игорь молчал. Смотрел на неё как на чужую.
Нотариус кашлянул:
— Если вопросов нет.
— Нет, — сказала Вера.
***
Развод — три месяца. Быстро, тихо. Игорь к сестре съехал. Вера ещё полгода в их квартире, пока свекровину не продала.
Деньги хорошие дали. Положила на счёт. Думала: и что теперь?
***
Сидела в поликлинике. Ждала очереди. Рядом две женщины разговаривали. Одна — лет пятидесяти, синяки под глазами. Вторая помладше.
— Не могу больше, Лен. Свёкра парализовало два года назад. Муж помогает? Ага, как же. Раз в месяц приедет.
— Сиделку наймите.
— На что? Деньги такие. Да и свёкор чужих не терпит.
Вера слушала.
Сколько таких? Сколько вкалывают бесплатно, надрываются, потом ни с чем остаются?
Достала телефон. Набрала: как открыть агентство сиделок.
***
Полгода — и агентство открылось. Три комнаты на первом этаже пятиэтажки. Наняла пять женщин. Все за сорок, все с опытом. Все с таким же взглядом — устало-злым.
— Платить буду достойно, — сказала на первой встрече. — Но работать много. И честно.
Кивали. Понимали.
Первый год тяжёлый. Клиентов мало, деньги уходят. Работала по двенадцать часов. Сама ездила, договаривалась, графики составляла.
Сняла студию — двадцать метров, диван, стол, окно во двор.
Романтики никакой. Любви новой никакой. Работа и усталость.
Но пошло потихоньку. Сарафанное радио.
— Девчонки у них нормальные. Не воруют.
Два года — десять человек наняла. Три — второй офис.
Жила скромно. Студию не меняла. Почти не отдыхала.
***
Родственники Игоря, конечно, говорили.
— Стерва.
— На горе нажилась.
Золовка позвонила, орала в трубку:
— Тебе не стыдно? На матери моей деньги сделала!
Вера спокойно:
— На твоей матери восемь лет каторги сделала. Деньги — на своём труде.
Положила трубку.
***
Четвёртая годовщина смерти.
Взяла выходной. Купила белые хризантемы — свекровь любила. Поехала на кладбище.
Могила ухоженная. Памятник гранитный. Фотография — Анна Петровна в шестьдесят, ещё здоровая, без злости в глазах.
Положила цветы. Постояла. Ветер холодный, листья шуршат.
Села на лавочку.
— Спасибо, Анна Петровна. За честную сделку. Научили не работать бесплатно.
Посидела. Цветы поправила. Ушла.
По дороге в офис заехала — бумаги накопились.
***
Шесть лет прошло. Сорок человек работает. Три офиса. А она всё в той же студии. Хотя нет — купила однушку побольше. Чуть светлее. Но всё равно скромную. Деньги в дело шли.
Вечером сидела дома. Чай остыл — забыла про него.
Телефон: сообщение от Марины.
«Вера Алексеевна, спасибо. Это так важно — получать нормальные деньги. Первый раз за пять лет дочке на день рождения подарок нормальный купила».
Перечитала. Улыбнулась.
Допила холодный чай. Легла спать.
Игоря видела раз за эти годы. Случайно. В торговом центре. С какой-то женщиной стоял, молодой.
Прошла мимо. Не заметил он. Или вид сделал.
По ночам, когда не спалось, думала: правильно ли? Может, надо было уйти тогда? Бросить всё, начать заново.
Не ушла. Осталась. Вкалывала. Терпела.
Потребовала своё.
Справедливо?
Не знала.
Жалела?
Нет.
***
Людмила позвонила. Одна из первых сиделок, шесть лет работает.
— Вера Алексеевна, клиентка умерла вчера. Три года за ней ухаживала. Родственники приехали, всё забрали, меня выставили.
— Договор есть?
— Да.
— Заплатят. Если нет — я разберусь.
— Спасибо.
Положила трубку. В зеркало посмотрела. Лицо уставшее, морщины, седина.
Сорок пять.
Работала. Платила. Защищала.
Того стоило?
Не знала.
Но продолжала.
***
Седьмая годовщина. Снова кладбище. Белые хризантемы. Ветер холодный.
— Анна Петровна. Не знаю, простили ли. Но я сделала что считала правильным.
Постояла. Цветы поправила — ветер опрокинул.
Ушла.
***
Вечером телефон зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло?
— Вера Алексеевна? Марина. Помните?
— Конечно.
— Хотела спасибо сказать. Четыре года работаю. Первый раз чувствую — моя работа ценится. Не бесплатная прислуга.
— Рада.
— У меня подруга есть. Тоже за свекровью ухаживает. Бесплатно. Лет пять уже. Можно про вас расскажу?
— Конечно.
Положила трубку. Допила остывший чай. Легла. Завтра снова.
