15 тысяч. Людмила пересчитала купюры третий раз — не потому что разучилась считать, а потому что очень хотелось, чтобы их стало больше. Не стало.
— Опять? — Геннадий появился в дверном проёме кухни.
Людмила машинально спрятала деньги в карман халата, будто её застали за чем-то постыдным.
— Что опять?
— Кому в этот раз? Лёшке или Светке?
— Тебе какая разница, это мои деньги.
Даже ей самой эти слова показались жалкими. Геннадий ничего не ответил — только покачал головой и ушёл в комнату. А Людмила снова достала купюры и подумала, что пятнадцать тысяч — это, конечно, не катастрофа. Но за последние полгода таких «не катастроф» набралось на очень приличную сумму.
Лёша был сыном её старшей сестры Веры. Тридцать четыре года, двое детей, жена-домохозяйка и вечные финансовые проблемы. Вера звонила регулярно, примерно раз в месяц, и разговор всегда строился одинаково:
— Милочка, ты же знаешь, я бы никогда не попросила, если бы не крайняя необходимость…
Голос у сестры при этом делался такой, будто в доме пожар.
— Что случилось? — спрашивала Людмила, хотя могла бы и не спрашивать.
— У Лёшеньки задержка зарплаты, а детям в школу нужно. Форма, учебники. Ты же понимаешь, как сейчас всё дорого.
Людмила понимала. Она работала бухгалтером двадцать три года и прекрасно знала, сколько стоит детская форма. И учебники. И вообще всё на свете.
— Сколько нужно?
— Тысяч десять бы очень выручило. Лёша отдаст, как получит.
Лёша не отдавал никогда. За семь лет таких займов Людмила перестала вести учёт. Какой смысл записывать то, что не вернётся?
Геннадий как-то спросил напрямую:
— Ты хоть раз видела обратно хотя бы рубль?
— Это семья, Гена. Ты не понимаешь.
— Я понимаю арифметику, — ответил муж. — Твоя зарплата — пятьдесят две тысячи. Лёше ты даёшь в среднем пять-шесть в месяц. Светке — тысячи три-четыре. Это почти пятая часть твоего дохода.
— Преувеличиваешь.
— Хочешь, покажу выписки с карты?
Людмила не хотела. Она вообще не любила, когда муж лез в её финансы, хотя формально имел полное право — двадцать шесть лет в браке, всё нажитое общее.
Светка приходилась Людмиле двоюродной сестрой, была на пять лет младше. Работала продавцом в магазине косметики, получала немного и постоянно жаловалась на жизнь. У неё росла дочь Кристина, которая в свои двадцать семь так и не определилась с профессией, зато прекрасно определилась с потребностями.
— Тёть Люд, мне бы на курсы визажистов, — позвонила как-то Кристина. — Мама сказала, у вас можно попросить.
— Сколько стоят?
— Двадцать пять тысяч. Но я отдам, честное слово. Как начну работать.
Людмила дала. Кристина на курсы не пошла — передумала, решила стать мастером маникюра. Деньги растворились неизвестно куда.
— Это же вложение в будущее ребёнка, — объясняла потом Светка. — Ты тётя, должна помогать.
После этой истории Геннадий не разговаривал с женой три дня. Не потому что обиделся, а потому что не мог подобрать слов, которые не переросли бы в скандал.
На четвёртый день он сказал:
— Знаешь, что самое обидное? Они тебя используют. А ты позволяешь.
— Это моя семья.
— Твоя семья — это я. И Димка. А эти люди — просто родственники, которые звонят тебе, только когда им что-то нужно.
Димка был их сыном. Двадцать четыре года, жил отдельно, работал программистом и денег у родителей не просил принципиально. «Взрослый человек должен сам себя обеспечивать», — говорил он. Людмила втайне им гордилась, хотя вслух признавать не решалась — вдруг сглазит.
Перелом случился в мае, накануне Вериного юбилея. Сестре исполнялось шестьдесят, и она решила отметить с размахом: ресторан, тридцать гостей, тамада, фотограф.
— Мила, нужно скинуться на организацию, — сообщила Вера по телефону. — С каждого по пятнадцать тысяч, и будет шикарный праздник.
— Пятнадцать? — переспросила Людмила.
— Ну да. Это же немного, учитывая, что юбилей раз в жизни.
Людмила хотела сказать, что юбилеи случаются каждые десять лет, но промолчала. Пообещала перевести деньги завтра.
Геннадий слышал разговор. Ничего не сказал — только ушёл в гараж и просидел там до позднего вечера. Людмила решила, что он снова обиделся, и приготовилась к очередному молчаливому противостоянию.
Но утром Геннадий вдруг попросил:
— Дай мне номер Веры.
— Зачем?
— Хочу кое-что уточнить по юбилею.
Людмила дала, не особо задумываясь. Напрасно.
Вечером позвонила разъярённая сестра.
— Ты с ума сошла? Твой муж позвонил и сказал, что мы вас обираем! Что он больше не позволит тебе давать деньги! Назвал меня попрошайкой!
— Он так и сказал? — растерялась Людмила.
— Сказал, что пятнадцать тысяч — слишком много за право посидеть в ресторане и послушать тамаду! Что если хотим праздник — пусть сами оплачиваем! И что Лёшка должен тебе уже целое состояние!
Людмила почувствовала, как горит лицо. То ли от стыда, то ли от злости — сама не могла разобрать.
— Вера, я поговорю с ним.
— Да что тут говорить! Он меня унизил! Родную сестру! Сказал, что я на тебе паразитирую!
Людмила положила трубку и пошла к мужу. Геннадий сидел в кресле перед телевизором с невозмутимым видом.
— Ты с ума сошёл? Как ты мог так разговаривать с моей сестрой?
— Я сказал ей правду.
— Какую правду? Что она попрошайка?
— Она и есть, — спокойно ответил Геннадий. — И сын её такой же. И Светка с Кристиной. Они годами тянут из тебя деньги, а ты не можешь отказать, потому что «семья».
— Это не твоё дело!
— Моё. Потому что я смотрю, как ты работаешь по десять часов, приходишь домой измотанная, а потом раздаёшь зарплату людям, которые даже спасибо не говорят. У тебя зимнее пальто пятый год, Люда. Сапоги разваливаются. А Лёшин младший ходит в брендовых кроссовках за пятнадцать тысяч.
— Откуда ты знаешь про кроссовки?
— Видел в соцсетях. Лёша выложил фото. «Порадовали сыночка», написал. На твои деньги порадовали, между прочим.
Людмила села на диван и молчала минуты три. В голове путались мысли — обида на мужа, злость на сестру, и где-то на самом дне — смутное ощущение, что Геннадий, может быть, прав.
— Ты опозорил меня перед всей роднёй, — наконец выдавила она.
— Переживёшь.
После этого Людмилу перестали приглашать на семейные посиделки. Вера обиделась насмерть и демонстративно вычеркнула сестру из списка гостей на юбилей. Светка солидарно поддержала и тоже прекратила общение. Лёша написал в семейный чат, что «дядя Гена совсем зарвался», и все его поддержали.
Людмила чувствовала себя изгоем. Двадцать шесть лет она была «своей» — помогала, выручала, давала в долг без расписок. А теперь превратилась во врага. Вернее — в жену врага.
— Ты доволен? — спрашивала она мужа. — Теперь у меня вообще никого нет.
— У тебя есть я. И Димка. Этого мало?
— Это другое.
— Это единственное, что имеет значение.
Людмила злилась, плакала по ночам, несколько раз порывалась позвонить сестре и извиниться. Но каждый раз что-то останавливало. Может, гордость. А может, тихий голос где-то внутри, который говорил: извиняться-то не за что.
Прошло четыре месяца. Людмила привыкла к тишине. Никто больше не звонил с просьбами, не требовал денег, не рассказывал душещипательных историй о временных трудностях. Зарплата оставалась на карте целиком и даже начала накапливаться.
— Странное ощущение, — сказала она как-то мужу. — Будто зарабатываю больше, хотя зарплата та же.
— Это потому что ты наконец тратишь деньги на себя.
Людмила купила новое пальто. И сапоги. И сумку, о которой давно мечтала, но всё откладывала — то Лёше на ремонт машины, то Светке на зубы. Теперь откладывать стало незачем.
А потом случилось неожиданное.
В середине сентября Геннадий вернулся с работы раньше обычного.
— Собирайся.
— Куда?
— Увидишь.
Людмила не любила сюрпризы, но послушно оделась. Геннадий повёз её за город, по дороге молчал и загадочно улыбался.
Остановились у автосалона.
— Зачем мы здесь? — не поняла Людмила.
— Выбирай.
— Что выбирать?
— Машину. Ты же давно хотела кроссовер.
Людмила посмотрела на него как на сумасшедшего.
— Гена, мы не потянем новую машину.
— Потянем, — он достал из кармана сложенные бумаги. — Смотри. Выписки с твоей карты за семь лет. Я подсчитал, сколько ты отдала родственникам. Получилось больше трёхсот тысяч. И это только переводы, без наличных.
Людмила взяла листы и молча пролистала. Цифры складывались в пугающую сумму — пять тысяч туда, восемь сюда, три на «срочную операцию» Светкиной кошке, пять на «непредвиденные расходы» к школе…
— За последние четыре месяца мы вместе отложили почти двести тысяч, — продолжал Геннадий. — Я добавил со своих премий и тринадцатой. На хороший первый взнос хватает, остальное возьмём в кредит на три года.
— Но это же и твои деньги тоже…
— Наши, — поправил муж. — Семейные. А семья — это ты и я. И Димка. Не толпа родственников, которые считают, что ты им должна.
Людмила стояла посреди салона и не знала, что сказать. Вокруг сверкали машины, играла негромкая музыка, а она смотрела на мужа и думала: какой же он всё-таки упрямый. В хорошем смысле. В самом лучшем.
— Ты знал, что они перестанут со мной общаться, — сказала она.
— Знал.
— И всё равно это сделал?
— Кто-то должен был. Ты бы сама никогда не смогла им отказать. Вот я и взял на себя.
— Теперь вся родня считает тебя жадным чудовищем.
— Пусть. Мне всё равно.
Людмила посмотрела на серебристый кроссовер за стеклом. Потом на мужа. Потом снова на машину.
— А если узнают? Про покупку. Скажут, что мы шикуем, пока у них дети голодают.
— Лёшкины дети не голодают, — хмыкнул Геннадий. — Я смотрел его страницу. На прошлой неделе в аквапарк ездили, позавчера суши заказывали. С деньгами у них всё нормально, когда не на кого перекладывать.
Людмила хотела возразить, но не нашла аргументов.
Машину забрали через неделю. Людмила села за руль и почувствовала странное — не радость даже, а освобождение. Будто все эти годы несла невидимый груз, а теперь его сняли.
Вечером позвонила Вера. Впервые за четыре месяца.
— Мила, я тут подумала… — начала она примирительным тоном. — Может, зря поссорились. Всё-таки сёстры.
— Может, и зря, — осторожно ответила Людмила.
— У Лёши сейчас опять сложности. Кредит висит, платить нечем. Одолжишь тысяч тридцать до Нового года?
Людмила посмотрела в окно. На парковке стоял её новый автомобиль.
— Не могу, Вера. Муж против.
— Вот же… — сестра осеклась. — Как ты с ним вообще живёшь?
— Хорошо живу, — ответила Людмила и положила трубку.
Геннадий смотрел на неё из кресла и ничего не спрашивал. Он вообще редко спрашивал — просто делал. Четыре месяца назад сделал себя врагом для всей её родни, чтобы она наконец перестала содержать тех, кому была безразлична.
Людмила подошла и села рядом на подлокотник.
— Спасибо, — сказала она тихо.
— За что?
— За то, что согласился быть злодеем.
Геннадий хмыкнул и переключил канал.
— Кто-то же должен.
