Дезодорант. Самый обычный, за сто двадцать рублей, в синей упаковке. Геннадий притащил его вечером из магазина, даже не завернув в пакет, и швырнул на кухонный стол.
— Вот, держи, — сказал он и потянулся к пульту. — Хоть от тебя запах приятный будет, а то как придёшь с работы, сразу потом несёт.
Людмила Григорьевна промолчала. Взяла дезодорант и положила в ванной, на полочку, где стояли ещё три таких же — с прошлых лет. Думала тогда, что привыкла. Двадцать два года в браке, чего уж там. Геннадий всегда был таким — экономным до отвращения и грубоватым. Она работала продавцом в магазине, на ногах по десять часов, зарплата тридцать две тысячи — едва хватало на себя и половину коммуналки. А муж работал на заводе, приносил домой под семьдесят тысяч. Вот только делиться не любил.
— На хлеб сколько трачу? — кричал он каждый раз, когда она просила на продукты. — Ты что, золотой батон ешь? И на мыло твоё тоже бюджет нужен, королева.
Людмила Григорьевна покупала себе мыло сама, и продукты тоже по возможности. На свою зарплату. А деньги Геннадия шли непонятно куда. На телефоне у него новая модель каждый год, машина есть, хоть старая, но на бензин всегда хватало. Сидел дома как барин, телевизор смотрел и требовал ужин вовремя.
А вот 23 Февраля отмечать он любил.
— Я защитник Отечества, между прочим, — говорил он каждый год, хотя в армии не служил, комиссовали по здоровью. — Так что жду подарок нормальный, а не какую-нибудь ерунду. И стол накрыть нужно, как положено. Колбаса, сыр, мясо. И торт купи.
В прошлом году Людмила Григорьевна потратила на это всё больше восьми тысяч. Четверть зарплаты. Геннадий съел половину стола сам, остальное убрал в холодильник и растянул на неделю. Ей перепало два куска колбасы и немного салата.
— А что, я голодный, — сказал он, когда она попробовала намекнуть, что неплохо бы и ей оставить. — Работаю как проклятый, а ты только за прилавком стоишь. Справишься.
Этот год она решила провести иначе.
Думала, конечно, долго. Лежала ночами и смотрела в потолок. Геннадий рядом сопел, раскинувшись на три четверти кровати, и ей приходилось ютиться с краю, чтобы не свалиться. Просыпался утром, ворчал, что завтрак не готов, и уходил. А она оставалась и думала: что же дальше? Так и жить, получая дезодоранты и отдавая последние деньги на его праздники?
Двадцатого февраля Людмила Григорьевна вышла с работы пораньше. Отпросилась у директора, сказала, что нужно срочно по делам. Пошла в переход у метро, там всегда торговали дешёвыми вещами. Купила носки за семьдесят рублей, две пары в упаковке. Серые, с синими полосками. Ещё взяла пену для бритья, самую дешёвую, рублей за девяносто.
— Вот это подарочек, — сказала продавщица, женщина лет шестидесяти, в вязаной шапке и старом пуховике. — Мужу?
— Ему такое самое то.
— А мой вообще ничего не получит, — усмехнулась продавщица. — Сколько можно уже? Я ему каждый год что-то покупала, а он мне на 8 Марта максимум конфеты. И то раз через раз. Закончился у меня лимит терпения.
Они посмеялись вместе. Людмила Григорьевна вдруг почувствовала лёгкость. Будто кто-то с плеч снял мешок картошки. Она шла по переходу с этими носками и пеной, в обычном полиэтиленовом пакете, и ей было почти хорошо.
Рядом с выходом торговали цветами. Большой прилавок, зелёные вёдра с букетами. Роз там было видимо-невидимо. Красных, белых, розовых. Людмила Григорьевна остановилась, посмотрела. Красиво, конечно. Она цветы любила, но муж никогда не дарил. Говорил, что это выбрасывать деньги на ветер.
— Сколько стоит маленький букетик? — спросила она у продавщицы.
— Три розы — пятьсот рублей, — отозвалась та. — Хотите, заверну?
Людмила Григорьевна посмотрела на свой пакет с носками. Подумала. Пятьсот рублей — это три обеда в столовой. Нет, не потянет.
— Спасибо, не надо, — сказала она и пошла дальше.
Но у выхода её обогнал мужчина. Высокий, чуть сутулый, в чёрной куртке. Нёс огромный букет. Настоящую охапку роз — наверное, штук сто. Красные, пышные, в плёнке. Он еле держал их в руках, и Людмила Григорьевна даже остановилась, чтобы посмотреть.
Мужчина вышел из перехода, остановился у урны и достал телефон. Она шла мимо, но услышала, как он говорит:
— Алло, Лен, ну я уже еду. Да, купил. Да, большой. Не один, сто один, как ты и хотела. Нет, дорого, конечно, но ничего, справимся. Я же обещал, помнишь?
Людмила Григорьевна уже почти прошла, но вдруг мужчина окликнул её:
— Простите, у вас зажигалки нет?
Она обернулась. Он стоял, прижимая букет к груди, и смотрел на неё виноватыми глазами.
— Не курю, — сказала она.
— А, ну да, извините, — он махнул рукой. — Просто нервничаю. Жене везу. Последняя попытка, так сказать.
Людмила Григорьевна хотела уйти, но мужчина продолжил:
— Она меня выгнать грозится. Говорит, надоел. Что я ни на что не годный и вообще зря столько лет со мной. Вот думаю, может, цветы помогут. Или хотя бы время выиграю, чтобы поговорить.
— А вы сами-то как думаете? — спросила Людмила Григорьевна, непонятно зачем вступая в разговор с незнакомцем.
— Не знаю, — он пожал плечами. — Наверное, она права. Я правда не особо справляюсь. Но люблю её, это точно. Вот и пытаюсь.
Людмила Григорьевна посмотрела на свой пакет. Потом на букет.
— А она вас любит?
— Раньше любила, — мужчина замялся. — Сейчас не знаю. Говорит, что устала. Что я её только разочаровываю. А я, понимаете, хочу исправиться. Вот и букет купил. За все деньги, что были. Думаю, вдруг оценит.
— Не оценит, — вдруг сказала Людмила Григорьевна.
Мужчина посмотрел на неё удивлённо.
— То есть как?
— Ну вот так, — она поджала губы. — Если она устала, она устала. Никакие цветы тут не помогут. Вы бы лучше ей носки подарили, как я своему. Хоть денег бы сэкономили.
Мужчина засмеялся. Коротко, нервно.
— Носки? Серьёзно?
— Да, — Людмила Григорьевна кивнула. — У меня муж на 8 Марта дезодорант дарил. Вот и я ему на 23 Февраля носки куплю. Пусть порадуется.
Мужчина смотрел на неё, как на сумасшедшую. Потом снова рассмеялся, на этот раз искренне.
— Вы знаете, может, вы и правы. Но я уже купил. Попробую отдать. Авось повезёт.
— Ну-ну, — Людмила Григорьевна пожала плечами. — Удачи вам.
Она пошла к автобусной остановке. Мужчина остался стоять с букетом, задумчиво глядя в телефон.
Дома Геннадий уже ждал. Сидел на кухне, хмурый, листал что-то в телефоне.
— Опять где-то бродила? — буркнул он, даже не подняв головы.
— На работе задержали, — ответила Людмила Григорьевна.
— Ладно. Чего там по праздникам? Не забыла, что двадцать третьего мой день? Я тебе ещё в прошлом месяце говорил.
— Не забыла.
— Ну и хорошо. Стол накроешь нормальный, чтобы мясо было, сыр, рыба. Я ребят с работы позову, нас человек пять будет. И подарок, конечно, приготовь.
Людмила Григорьевна поставила пакет с носками на стол. Геннадий посмотрел, усмехнулся.
— Это ещё что за барахло?
— Твой подарок.
Он вытащил носки из пакета, повертел их в руках. Пену тоже достал.
— Ты что, издеваешься? — он нахмурился. — Я тебе что, бомж, чтобы ты мне носки дарила?
— Ты мне дезодорант дарил, — спокойно ответила она. — За сто двадцать рублей. Вот и я тебе носки купила. За семьдесят. Даже дешевле.
Геннадий покраснел. Встал, швырнул носки на пол.
— Совсем с ума сошла? Я тебе дезодорант от души дарил, а ты мне какую-то ерунду подсовываешь!
— От души, значит, — повторила Людмила Григорьевна. — Ну и я от души. Радуйся.
— Да ты вообще! — он схватил пену, кинул её в раковину. — Я же тебе говорил, что стол накрыть нужно! И нормальный подарок! Часы, например, или рубашку! А не этот хлам!
— Накрывай себе сам, — она взяла сумку и пошла в комнату. — И ребятам своим звони, пусть домой идут. Я ничего готовить не буду.
— Ты что, рехнулась?
— Нет, просто поняла, что устала.
Геннадий пошёл за ней. Кричал что-то про неуважение, про то, что она неблагодарная и вообще никуда не годится. Людмила Григорьевна молча достала из шкафа старую дорожную сумку, начала складывать вещи. Он замолчал, посмотрел на неё.
— Ты чего творишь?
— Ухожу.
— Куда?
— К подруге переночую. А дальше видно будет.
— Да ладно тебе, — Геннадий вдруг сменил тон. — Чего ты разнервничалась-то? Ну хорошо, носки так носки. Спасибо, что хоть что-то купила.
Людмила Григорьевна застегнула сумку. Посмотрела на него.
— Знаешь, Геннадий, я двадцать два года терпела твою жадность. Ты ни разу не подарил мне ничего нормального. Ни разу не сказал спасибо. Ни разу не помог по дому. Я работаю, готовлю, убираю, стираю. А ты сидишь на диване и требуешь ещё больше. Мне надоело.
— Ты что, из-за каких-то подарков разводиться собралась? — он попытался засмеяться, но получилось неубедительно.
— Не из-за подарков, — она надела куртку. — Из-за того, что я поняла: ты меня никогда не любил. Для тебя я просто бесплатная прислуга. И так больше не будет.
Геннадий молчал. Она вышла из квартиры, закрыла дверь. Спустилась вниз, вышла на улицу. Ноги дрожали, но она шла дальше, к остановке. Автобуса не было, и она села на лавку рядом с подъездом. Достала телефон, начала набирать номер подруги Светы.
— Люда? — ответила та почти сразу. — Чего звонишь?
— Можно к тебе на пару дней?
— Ну давай. А что случилось?
— Потом расскажу. Я через полчаса буду.
Людмила Григорьевна положила телефон в карман. Сидела, смотрела на дорогу. Фонари горели тускло, было холодно, ветер трепал её волосы. Но внутри было странное спокойствие. Будто она наконец-то сделала то, что должна была давно.
Вдруг рядом кто-то сел на лавку. Она обернулась — и замерла.
Тот самый мужчина из перехода. С букетом. Тем самым, огромным, из красных роз. Он сидел, сутулясь, и смотрел в землю. Букет лежал у него на коленях.
— Вы? — вырвалось у Людмилы Григорьевны. — Как вы здесь оказались?
Он поднял голову, узнал её. На лице мелькнуло удивление.
— Я тут живу, — он кивнул на соседний дом. — В третьем подъезде. А вы?
— Я в этом, — она показала на свой. — Надо же, соседи, выходит.
— Выходит, что так.
— А что с цветами?
— Не взяла, — он усмехнулся. — Вообще даже дверь не открыла. Сказала через домофон, что устала и больше меня видеть не хочет. Вот сижу теперь, думаю, куда их деть. Домой нести глупо — мы с матерью живём, она расстроится. Выбросить жалко.
Они помолчали. Людмила Григорьевна вдруг тихонько рассмеялась.
— Надо было носки дарить. Я же говорила.
— Точно, — он тоже улыбнулся. — Вы правы были. А что вы тут делаете? В такое время, с сумкой?
— От мужа ушла, — просто сказала она. — Вот сижу, жду автобус. К подруге поеду.
— Из-за носков?
— Не из-за носков. Из-за всего остального. Просто носки стали последней каплей.
Мужчина кивнул. Достал из кармана сигареты, потом вспомнил, что она не курит, и убрал обратно.
— Знаете, мне кажется, мы оба сегодня наконец-то что-то поняли, — сказал он.
— Что именно?
— Что не стоит держаться за тех, кто тебя не ценит.
Людмила Григорьевна посмотрела на букет. Розы были действительно шикарные. Алые, свежие, с крупными бутонами.
— А что вы с ними делать будете? — спросила она.
— Да не знаю, — он пожал плечами. — Выбросить жалко. Отдать некому. Возьмите, если хотите.
Он протянул ей букет. Людмила Григорьевна замялась.
— Зачем мне? Я же не ваша жена.
— Ну и что? Пусть хоть кому-то радость принесут. А то пропадёт добро.
Она взяла букет. Тяжёлый, холодный от вечернего воздуха. Понюхала. Пахло свежестью и чем-то весенним, хотя на улице была зима.
— Спасибо, — сказала она.
— Да не за что.
Они сидели рядом, молча. Людмила Григорьевна держала букет, мужчина смотрел куда-то вдаль. Автобус всё не шёл.
— А вы знаете, — вдруг сказал он, — мне сейчас даже легче. Будто груз какой-то свалился.
— И мне тоже, — кивнула она. — Странно, да?
— Не то слово.
— Вы куда теперь?
— К матери вернусь, — он почесал затылок. — Она давно звала пожить постоянно, а не мотаться туда-сюда. Квартиру Ленке оставлю, не буду ничего делить. Пусть живёт.
— А вы?
— Что-нибудь придумаю. Главное — не возвращаться туда, где тебя не ждут.
Подъехал автобус. Людмила Григорьевна встала, взяла сумку. Букет прижала к груди.
— Удачи вам, — сказала она.
— И вам тоже, — ответил мужчина. — И знаете что? Спасибо вам. За совет про носки. Серьёзно. Если бы не вы, я бы ещё долго сам себя обманывал.
Людмила Григорьевна села в автобус. Устроилась на сиденье у окна, поставила букет рядом. Смотрела, как мужчина встаёт с лавки и медленно идёт к своему подъезду. Автобус тронулся. Она откинулась на спинку и вдруг поняла, что улыбается. Первый раз за много лет — вот так просто, без причины.
Света встретила её с распростёртыми объятьями и кучей вопросов.
— Ты что, правда от Геннадия ушла? — она включила чайник, доставала печенье. — Ну наконец-то, я тебе сто лет говорила, что он тебя не ценит!
— Ушла, — подтвердила Людмила Григорьевна. — Вот, с букетом и сумкой.
— Это он тебе дал? — Света уставилась на розы. — Геннадий?
— Нет, — рассмеялась Людмила Григорьевна. — Незнакомый мужчина. Долго рассказывать.
Она рассказала. Света слушала, охала, смеялась.
— Надо же, какая история, — она налила чай. — Ты прямо как в кино. Села на лавку с сумкой, он с букетом. Романтика.
— Никакой романтики, — отмахнулась Людмила Григорьевна. — Просто два человека, которые наконец-то поняли, что заслуживают лучшего.
— А он симпатичный хоть был?
— Света!
— Ну что? Нормальный вопрос. Может, судьба вас свела?
— Не говори ерунды. Я замуж больше не собираюсь.
— Ну-ну, — Света усмехнулась. — Посмотрим.
Они сидели до поздней ночи, пили чай, разговаривали. Людмила Григорьевна чувствовала себя спокойно. Даже хорошо. Будто она наконец-то вышла из тесной тёмной комнаты на свет. И пусть впереди было много неизвестного — квартирный вопрос, развод, новая жизнь — ей почему-то было совсем не страшно.
А букет стоял на столе, огромный и красивый. Света периодически подходила, нюхала его и вздыхала.
— Повезло тебе, Люда, — говорила она. — Не каждый день такие цветы дарят.
— Да, — соглашалась Людмила Григорьевна. — Повезло.
Геннадий звонил три раза за вечер. Сначала кричал, потом просил вернуться, потом снова кричал. Людмила Григорьевна отключила телефон и легла спать. Спала крепко, без снов.
Двадцать третьего февраля она вышла погулять. Света была на работе, и Людмила Григорьевна решила пройтись по парку неподалёку. Погода стояла ясная, морозная. Она шла медленно, вдыхала холодный воздух и думала о том, что будет дальше. Нужно было искать съёмную квартиру, подавать на развод, разбираться с имуществом. Но всё это казалось не таким страшным, как раньше.
На выходе из парка, у той самой автобусной остановки, она увидела того мужчину. Он сидел на лавке, без букета, в той же чёрной куртке. Увидел её, помахал рукой.
— Привет, — сказал он. — Как дела?
— Нормально, — она села рядом. — А вы чего тут?
— Да вот гуляю. Живу теперь у матери постоянно, а она рядом с этим парком. Вышел подышать. А вы?
— Я тоже гуляю. У подруги хорошо, но хочется побыть одной. Она тоже недалеко отсюда живёт.
— Понимаю.
Они помолчали. Потом мужчина достал из кармана пакетик с семечками, протянул ей.
— Хотите?
— Спасибо.
Они сидели, щёлкали семечки, смотрели на прохожих.
— А знаете, — сказал мужчина, — я вчера всю ночь думал. И понял, что мы с женой давно уже чужие люди. Просто я не хотел это признавать.
— Ну вот и хорошо, что поняли, — ответила Людмила Григорьевна. — Лучше поздно, чем никогда.
— А вы не жалеете?
— О чём?
— Ну, что ушли. От мужа.
Она задумалась. Потом покачала головой.
— Нет. Наоборот, жалею, что не сделала это раньше.
— Точно, — он кивнул. — Я тоже.
Они ещё посидели немного, потом разошлись. Людмила Григорьевна шла обратно к Свете и вдруг подумала, что, может, этот мужчина ещё встретится на её пути. А может, и нет. Но сейчас это было неважно. Главное, что она наконец-то свободна. И это ощущение было дороже любых цветов.
Дома Света уже вернулась с работы. Сидела на кухне, листала телефон.
— Слушай, а Геннадий опять звонил, — сказала она. — Мне на домашний. Кричал, что ты его бросила и что ты плохой человек. Я ему сказала, что он сам плохой. Он обиделся и повесил трубку.
Людмила Григорьевна усмехнулась.
— Ну и пусть обижается.
— Ты вообще планируешь с ним разговаривать?
— Только через адвоката. Квартиру делить будем. Трёшка в спальном районе — не бог весть что, но половина мне положена по закону.
— А работа?
— Работа нормальная. Зарплата небольшая, но на жизнь хватит. Главное, что теперь не нужно будет на Геннадия тратиться.
Света кивнула. Налила чай, достала вафли.
— Слушай, а тот мужик, что букет дал, он ничего?
— Света, прекрати.
— Ну что ты? Может, судьба вам намекает?
— Ни на что она не намекает. Просто встретились два человека в трудный момент. Вот и всё.
— Ладно, ладно, — отмахнулась Света. — Но если встретишь ещё раз, познакомься нормально. Вдруг он хороший.
Людмила Григорьевна промолчала. Но в глубине души подумала, что, может, Света и права. Жизнь — странная штука. Никогда не знаешь, где тебя ждёт счастье. Или хотя бы спокойствие.
А букет всё ещё стоял на столе. Розы начали потихоньку вянуть, но Людмила Григорьевна не спешила их выбрасывать. Пусть постоят. Напоминание о том дне, когда она решила начать жить по-новому.
Через полтора месяца она подала заявление на развод. Геннадий пришёл в суд злой, с адвокатом. Требовал две трети квартиры, ссылаясь на то, что он больше зарабатывал. Людмила Григорьевна сидела спокойно, слушала его крики и не реагировала.
Бракоразводный процесс затянулся ещё на три месяца — Геннадий всячески тормозил дело, не являлся на заседания, подавал какие-то ходатайства. Но в итоге судья вынесла решение: развод оформить, имущество разделить поровну.
— Но я же содержал её! — кричал Геннадий. — Я деньги в дом приносил!
— И я работала, — спокойно ответила Людмила Григорьевна. — И готовила, и убирала, и стирала. Ведение домашнего хозяйства тоже учитывается. Так что мы квиты.
Геннадий выскочил из зала красный от злости. Людмила Григорьевна вышла следом, достала телефон и написала Свете: «Всё. Свободна. Половина квартиры моя».
Света ответила сразу: «Молодец! Вечером отметим».
Квартиру продали осенью. Людмила Григорьевна получила свою долю — хватило на небольшую однушку в том же районе. Переехала, расставила мебель, повесила шторы. Первый вечер в собственной квартире провела одна, с чашкой чая и старым фильмом по телевизору. И было ей хорошо.
А на подоконнике стоял горшок с геранью. Света подарила на новоселье.
— Чтобы уют был, — сказала она. — И чтобы цветы у тебя теперь всегда были. Пусть и не розы.
Людмила Григорьевна улыбнулась. Вспомнила тот букет, того мужчину на лавке, тот вечер, когда всё изменилось. Интересно, как у него дела? Впрочем, это уже неважно. У каждого своя дорога.
Она подошла к окну, посмотрела на вечерний город. Фонари горели ярко, по улице шли люди. Обычный вечер, обычная жизнь. Но теперь — её собственная.
И это было главное.
