Нет, она, конечно, спала — урывками, по часу, по полтора, если повезет. Организм брал свое, отключался помимо воли, но это был не сон, а какое-то мутное забытье, из которого ее выдергивал старый судовой будильник. Свекор когда-то привез его из плавания — тяжелый, медный, с хриплым, надсадным звоном.
Зинаида Павловна хранила его как реликвию, а теперь вот пригодился. Каждые два часа. Каждую ночь. Шесть лет.
Шесть лет назад у свекрови случился инсульт. Геннадий тогда сказал: «Мать к нам заберем, ты же медсестра, тебе проще».
Проще. Это слово Марина терпеть не могла.
Проще вставать в три ночи. Проще менять памперсы. Проще делать уколы, ставить капельницы, переворачивать, кормить с ложечки, следить, чтобы не было пролежней. Проще работать на полторы ставки в поликлинике, потому что деньги нужны, а Гена много не зарабатывает. Проще тащить на себе весь дом, потому что муж устает, а сын Димка — подросток, ему учиться надо.
Тамара, Генина сестра, жила в соседнем доме. Через двор, пять минут пешком. За шесть лет она ни разу не подменила Марину. Ни на час. Ни на полчаса. Зато приходила проверять.
— Мама бледная какая-то. Ты ей давление мерила? А почему окно закрыто? Ей воздух нужен!
У Тамары было давление. Нервничать нельзя, врач запретил. А у Марины, выходит, давления не было. У Марины все было в порядке, она же медсестра, ей проще.
Геннадий спал каждую ночь, как младенец. Укладывался в одиннадцать, вставал в семь, уходил на работу. Иногда спрашивал: «Ну как мать?» Марина отвечала: «Нормально».
Свекор, покойный Павел Сергеевич, был моряком. В молодости ходил на торговых судах, объездил полмира. В квартире до сих пор висели его фотографии, где он красовался молодой, загорелый, в форменной фуражке. На стене висел штурвал, сувенирный, но красивый. На полке хранилась модель корабля в бутылке.
Зинаида Павловна в хорошие дни, а хорошие случались все реже, рассказывала про него. Как ждала из рейсов, как встречала в порту, как он привозил ей подарки из дальних стран.
— Паша говорил: самое тяжелое в море – предутренняя вахта. Это когда уже совсем под утро, когда глаза слипаются, а стоять надо. Но никто не подменит, и это только твоя тяжесть.
Марина слушала и думала, вот и у нее такая вахта. Только без моря, без романтики, без подарков из дальних стран. Просто бесконечная, изматывающая, беспросветная вахта.
А потом наступил тот день.
Зинаиде Павловне стало плохо — по-настоящему плохо. Скорую вызывали дважды за ночь. Потом еще раз на следующий день. Марина не спала трое суток. Держалась на кофе и каком-то непонятном упрямстве, силы давно кончились.
На четвертый день, когда свекрови полегчало и она задремала, Марина легла на диван в гостиной. Просто полежать, просто закрыть глаза. Просто на минутку.
Она провалилась в сон мгновенно, как в черную яму.
Проснулась от крика.
Тамара стояла над ней, красная, с трясущимися губами:
— Ты что творишь? Мать лежит в мокром! Памперс протек! Издеваешься над беспомощной старухой?
Марина села, не понимая еще спросонья, что происходит. В дверях стоял Димка — смотрел испуганно. А за ним Геннадий. И Геннадий молчал. Не защищал. Не объяснял сестре, что Марина не спала трое суток. Просто стоял и кивал.
Кивал!
И тут Марину будто переклинило. Шесть лет она держалась, терпела, тянула на себе эту ношу. Шесть лет ее упрекали за то, что она делает это недостаточно хорошо. Шесть лет она жила в квартире, где не имела никаких прав, и ей напоминали об этом при каждом удобном случае.
Она молча встала, прошла в прихожую, надела куртку.
— Димка, одевайся.
— Мам, ты куда?
— Одевайся.
Тамара опешила:
— Ты что, уходишь? А мать? Кто за матерью будет смотреть?
Марина зыркнула на нее, потом на Геннадия. Молча. Открыла дверь и вышла.
У подруги Светки была однушка на другом конце города. Маленькая, тесная, с одной кроватью. Светка тоже работала медсестрой, они когда-то вместе учились в медучилище, потом жизнь развела, но созванивались иногда.
Светка сама когда-то несла похожую вахту, когда отцу требовался уход. Три года. Три года Светка жила между больницей и домом, между работой и бессонными ночами. Похоронила, выплакалась, поседела в сорок лет. Но выстояла.
Она открыла дверь, посмотрела на Марину, и все поняла без слов.
— Заходите. Димка, тебе раскладушку достану.
Марина выключила телефон. Все объяснения на потом.
Первый день она просто спала. Проваливалась в сон, просыпалась, снова засыпала. Тело требовало свое, брало то, что недодали за шесть лет.
На второй день позвонила Светка:
— Там твой Гена телефон обрывает. Мне на работу звонил, представляешь? Нашел номер где-то. Говорит, мать плачет, спрашивает, где Марина.
— Пусть спрашивает.
— Я ему так и сказала. Мол, не знаю ничего.
На третий день Светка пришла с работы мрачная.
— Тамара в больницу попала с гипертоническим кризом.
Марина промолчала. Кажется, даже не удивилась.
— Две ночи она у матери продежурила. Две ночи — и все, приехали. А ты шесть лет.
Вечером третьего дня в дверь позвонили. Светка открыла, и Марина услышала голос Геннадия… тихий, незнакомый какой-то.
— Пожалуйста, выслушай, нам поговорить надо.
Марина вышла в коридор. Муж стоял, ссутулившись, с красными глазами.
— Марин, вернись, а? Я не справляюсь.
— Я справлялась как-то шесть лет.
— Я понимаю. Все понимаю.
— Что именно ты понимаешь?
Он помолчал. Потом сказал тихо:
— Я не знал, что это так сложно. Каждые два часа — как это вообще можно? Я на второй ночи думал, умру.
Марина смотрела на него и чувствовала что-то странное. Не жалость — нет. Не злорадство — тоже нет. Какую-то отрешенность.
— Гена, я не домработница. Не сиделка. Не бесплатная прислуга.
— Я знаю.
— Нет, не знаешь. Ты считал, что мне проще, чем вам, потому что я медсестра? Потому что я женщина? Потому что мне деваться некуда, а квартира-то на твою мать записана?
Он вздрогнул. Значит, попала в точку.
— Мать хочет с тобой поговорить. Она просила…очень.
Марина вернулась на следующий день. Не потому, что простила — нет, до прощения было еще далеко. Вернулась, потому что Зинаида Павловна и вправду просила об этом. А свекровь за шесть лет ни о чем не просила ее.
Свекровь лежала в кровати, бледная, слабая. Но с ясными глазами. В хорошие дни она все понимала.
— Маринка, сядь.
Марина села на край кровати. Зинаида Павловна взяла ее руку холодными слабыми пальцами.
— Я все слышала. Все. Как Томка на тебя орала. Как Генка молчал. Я лежу, а голова работает. Думаю много.
— Зинаида Павловна, вам волноваться нельзя.
— Помолчи. Дай скажу. — Старуха вздохнула. — Паша мой, покойник, говорил: на вахте человека как через стекло видно. Кто выстоит — тот настоящий мужик. Ты, Маринка, настоящий человек. А мои — нет.
Марина молчала. В горле стоял ком.
— Квартира после меня тебе перейдет. Я Генке сказала уже, и Томке сказала. Пусть только попробуют вякнуть.
— Не надо, Зинаида Павловна, я не из-за квартиры.
— Знаю, что не из-за квартиры. Потому и тебе. Заслужила.
***
Жизнь не перевернулась в одночасье. Так не бывает. Но что-то сдвинулось.
Геннадий теперь дежурил два раза в неделю. Сам. Неумело, косо, с постоянными звонками Марине: «А это нормально, что она так дышит? А это лекарство до еды или после?» Но дежурил.
Тамара после больницы самоустранилась окончательно. Приходила иногда проведать мать — ненадолго, на полчасика. Сидела, пила чай, рассказывала про свое давление. Про Маринины бдения больше не заикалась.
***
Однажды ночью — под утро, в самое глухое, тяжелое время — она проснулась сама. По привычке. Тело помнило шесть лет непрерывной тревоги.
Вышла в коридор, заглянула в комнату свекрови.
У кровати сидел Геннадий. Сгорбился на стуле, голова клонится — засыпает. Но сидит. Держит вахту.
Зинаида Павловна не спала. Смотрела на сына своими ясными в эту ночь глазами.
— Теперь и ты узнал, — прошептала она. — Каково это — стоять, когда хочется лечь.
Геннадий вздрогнул, поднял голову, увидел Марину в дверях. Она ничего не сказала. Просто кивнула и вернулась в спальню.
За окном светало. Наступало утро обычное, ничем не примечательное утро. Но собачья вахта кончилась. Кажется, теперь ее несли по очереди. Как и положено.
