Татьяна Ивановна сидела на кухне и медленно пила вечерний чай. В кружке – «Латте» из рекламы по телевизору, купленный сыном Игорем в подарок на 8 Марта. «Полезно для костей, мам, в твоем возрасте надо думать о здоровье», – сказал он тогда. Она предпочитала обычный листовой, с яблочной долькой, но кружка была красивая, теплая, и руки о нее грелись.
За окном шел осенний дождь. В квартире пахло яблочным повидлом – только что закатала банки. Руки ныли от усталости, но на душе было спокойно, по-хозяйски. Тишина. Лишь тикали старые настенные часы, доставшиеся от родителей. Ее мир. Мир, в котором все вещи имели память и голос: стул, на котором отец читал газеты, сервиз с незабудками для самых дорогих гостей, фотоальбомы в тяжелых коленкоровых переплетах.
И мир этот трещал по швам уже несколько лет. С тех пор, как у Игоря с женой Людой родился второй ребенок, а ипотека стала неподъемной. Сначала это были «погостить на выходные». Потом – «на месяц, пока ремонт». Потом – «мам, ты же одна, а нам так тесно, да и тебе веселее».
Ее квартира превратилась в филиал их жизни. В гостиной вечно валялись чужие игрушки, на ее балконе сушились детские комбинезоны, на кухне стояли баночки с непривычным ей питанием. Она стала живой, дышащей, бесплатной няней. «Таня, покорми Сашеньку», «Таня, погуляй с Марусей», «Бабушка, поиграй!». Она забыла, что внушительный почитать книгу при тихом свете торшера, связать хотя бы несколько рядов, просто посмотреть в окно, думая о своем. Ее время, ее покой, ее границы растворились в нуждах большой молодой семьи.
Она терпела. Ради сына. Ради внучек. Любила же их всех. Но в груди с каждым месяцем нарастала тяжелая, холодная усталость. Особенно от Люды. Та разговаривала с ней свысока, командовала, без спроса переставляла вещи на кухне: «Это уже старье, Татьяна Ивановна, пора выкинуть». Как-то невестка обнаружила на антресолях коробку с детскими игрушками Игоря – деревянными кубиками, потрепанным мишкой. «Какой хлам!» – фыркнула она и чуть было не отнесла на мусорку. Татьяна Ивановна впервые закричала. Схватила коробку, прижала к груди. Руки тряслись. Эмоциональное напряжение не давало дышать, затем наступило хрупкое перемирие, но взгляд невестки стал еще более колючим.
Последней каплей стал разговор недельной давности. Сидели за ужином. Люда, разливая суп, сказала легко, между делом:
– Игорь, а знаешь, нам бы очень помог твой кабинет. Можно сделать там спальню для девочек. А мамину комнату – совместить с гостиной, сделать общее пространство. Она же все равно большую часть дня на кухне. Так всем удобнее.
Игорь, не глядя на мать, промыслил:
– Да, идея. Надо подумать. Мам, тебя же не затруднит?
У Татьяны Ивановны в глазах потемнело. Она поняла: это не просьба. Это план. Ее медленно, но верно стирают с собственной территории. Делают прозрачным приложением к их быту. Ее кабинет, где стоял папин старый письменный стол, ее книги, ее тихий уголок с креслом – все это собирались сломать, перекроить под нужды «большой семьи».
Она ничего не ответила. Просто встала и вышла. В тот вечер, лежа в постели, она смотрела в потолок и чувствовала, как внутри что-то ломается, а на смену приходит холодная, твердая решимость.
На следующее утро она сказала, что едет к старой подруге в область на пару дней. «Отдохнуть от городской суеты». Игорь обрадовался: «Конечно, мам, отдохни!». Люда кивнула absently, уже листая каталог мебели.
Татьяна Ивановна уехала не к подруге. Она поехала в санаторий «Сосновая роща», который присмотрела еще весной по совету женщины из очереди в поликлинике. Путевку купила на свою скромную пенсию, копила полгода, отказывая себе даже в маленьких радостях. Две недели тишины, соснового воздуха и полного одиночества. Никто не дергал, не требовал, не переделывал ее жизнь под себя.
А за день до отъезда она съездила к нотариусу.
В санатории она впервые за долгое время выспалась. Сидела на веранде, укутавшись в плед, пила свой любимый чай из маленького чайничка и смотрела на золотые сосны. Внутри было пусто и светло. Она обрела тишину. И в этой тишине родился план.
Через две недели она вернулась домой. Квартира встретила ее громким хаосом. Игорь, сияя, встретил ее в прихожей:
– Мам, мы тебя ждем! Люда все придумала! Прораб уже заходил, замеры снял. На следующей неделе начнем ломать перегородку в твоей комнате!
Люда, стоя с папкой в руках, добавила:
– Да, Татьяна Ивановна, не волнуйтесь, вам на кухне поставим раскладушку на время ремонта. А ваши вещи мы пока на антресоли уберем. Часть книжек, может, в макулатуру… они же пыль собирают.
Татьяна Ивановна спокойно сняла пальто, повесила его на вешалку. Повернулась к ним. Лицо было спокойным, голос – ровным, без дрожи.
– Ремонта не будет. И раскладушка мне не нужна.
– Мам, что ты? – не понял Игорь.
– Я сказала, ремонта не будет. В моей квартире.
– «Моей»? – Люда фыркнула. – Игорь, поговори с мамой.
– Мама, мы же договорились… для всех удобнее… – начал сын.
– Мы ни о чем не договаривались, – перебила его Татьяна Ивановна. – Вы решили за меня, как всегда. Но теперь – слушайте вы. Завтра вы съезжаете. Ищите съемную квартиру. Или решайте свой квартирный вопрос как-то иначе.
В комнате повисла тишина.
– Ты что, выгоняешь нас? Своих внучек? – прошептал Игорь, бледнея.
– Я возвращаю себе свой дом. Вы – взрослые люди. У вас свои долги, свои проблемы. Я помогала вам три года. Без права на свой угол, на свое время. Хватит.
– Это эгоизм! – выкрикнула Люда. – Мы родня! Ты должна помогать!
– Я помогала. Теперь – нет, – Татьяна Ивановна сделала паузу. – И еще кое-что. Я была у нотариуса. Я переписала завещание. Моя квартира после моей смерти отойдет в фонд помощи одиноким пенсионерам нашего района.
Она посмотрела на бледное, искаженное непониманием лицо сына. В груди кольнуло, но холодная решимость была сильнее.
– Чтобы ни у кого больше не было соблазна решать мою жизнь и мою смерть за меня. А пока – я живу здесь. Одна.
Она прошла на свою кухню, к своему столу. Достала заварник, свою любимую чашку. Руки не дрожали. В горле не стоял ком. Была лишь огромная, все заполняющая усталость и странное, горькое облегчение.
На следующее утро они молча собирали вещи. Игорь не смотрел ей в глаза. Уезжая, он сказал у порога, глядя куда-то мимо:
– Как ты могла? Это же наследство… внучкам…
– У внучек есть родители, которые должны сами обеспечить их будущее, – тихо ответила она. – А у меня должно быть настоящее. Прощай, Игорь.
Дверь закрылась. Тишина обрушилась на квартиру, густая, физически ощутимая. Татьяна Ивановна подошла к окну, взглянула на удаляющуюся машину. Потом медленно прошла по комнатам. Прикоснулась к корешкам книг, поправила рамочку с фотографией молодых родителей. Она вернула себе не только квартиру. Она вернула себе самое главное – уважение. К себе. И пусть впереди было одиночество, но это было ее одиночество. Ее тихий вечер. Ее чашка чая у окна, за которым медленно падали желтые листья. Она глубоко вздохнула и впервые за много лет улыбнулась своему отражению в темном стекле.
