Лена завязывает ленту на коробке так, будто от узла зависит исход дела. Пальцы подрагивают. Внутри — серьги. Не «с рынка за углом», а такие, чтобы мама потом могла всем показать.
Сергей ходит рядом, как будто ищет глазами пропавшую мелочь, хотя ищет реакцию жены.
— Ты чего такая собранная? Как перед проверкой налоговой.
— Потому что там будет проверка. Только не налоговая.
— Лена, ну ты же взрослая. Поедешь, поздравишь, посидите, разойдётесь.
— Это ты сейчас так говоришь, потому что у тебя мама может сказать «я была неправа». И у вас дома не считают это оскорблением.
Сергей опускается на стул. Он из семьи, где обижаются тихо и недолго. Где «прости» звучит как «сахар подай». Он правда старается понять.
— Ну всё равно. Это же мама.
— Вот именно. Поэтому там всегда можно не извиняться. И всё равно оставаться правой.
— Не перегибай.
— Я не перегибаю. Я просто помню.
Лена берёт телефон, листает заметки. Там среди рабочих папок — её собственный файл-напоминалка: писать короче, резче, без «умных» слов, как люди говорят на лавочке у подъезда, когда обсуждают чужие подарки и свои долги.
Она усмехается.
— Смешно. Я чужие тексты правлю. А свой разговор с матерью так и не отредактировала.
— Не начинай свои метафоры.
— Это не метафоры. Это бухгалтерия. Просто другая.
Сергей тянет руку к коробке.
— Что там хоть?
— Серьги. Нормальные. Чтобы она потом могла всем показать.
— Зачем?
— Потому что если не показать, то как вообще жить.
Сергей смотрит на Лену внимательно, и в этом взгляде есть то, что она ненавидит и ценит одновременно: желание сделать всё правильно.
— Лен, если тяжело — не езди.
— Уже еду.
Она говорит в настоящем времени, и это звучит как приговор.
Телефон звонит утром. Не мама.
— Елена Александровна? Это нотариальная контора. По наследственному делу Раисы Павловны. Вы можете подъехать сегодня?
— Сегодня я…
— Вопрос срочный. К нам поступило заявление об отказе от наследства от вашего имени. Нам нужна ваша личная явка для подтверждения либо оспаривания.
Лена молчит ровно две секунды. Этого хватает, чтобы в голове всплыли две вещи: тётя Рая с её вечными «Леночка, ешь, ты худая» и мама с её вечными «Не выдумывай, ты не худая, ты просто недовольная».
— Я ничего не подписывала.
— Тогда вам тем более необходимо приехать.
Дальше звонит мама. Как будто стояла рядом и ждала, когда Лена положит трубку.
— Ну что, поздравляю. Сюрприз тебе. Тётка твоя устроила цирк.
— Доброе утро, мам.
— Доброе. Ты по делу или с интонациями?
— Я по делу. Мне сказали, что я отказалась от наследства.
— А что, ты не хотела? Ты всегда хотела быть умнее всех. Вот и будь.
— Кто это оформил?
— Да кто угодно мог. Там бумажки такие, что хоть кошка подпишет. Ты приедешь или опять в своей Москве будешь правильная?
— Я приезжаю.
— Вот и молодец. И не забудь, что у нас праздник. Женский день. Я, между прочим, тоже женщина.
— Я помню.
Лена отключается. И не понимает, что именно её сейчас злит сильнее: фраза про кошку или то, что мама опять первым делом вспомнила праздник как инструмент.
Сергей слышит разговор.
— Нотариус? Что-то случилось?
— Кто-то за меня подписал отказ от наследства.
— Может, ошибка?
— Может. А может, мама решила, что я слишком легко живу.
Сергей вздыхает.
— Я с тобой поеду.
— Не надо.
— Надо. Потому что ты сейчас поедешь одна и будешь там снова одна. Ты же так делаешь всегда.
— Я так делаю, потому что рядом со мной взрослые превращаются в детей. И начинают меня воспитывать.
— Я не буду.
— Ты уже сказал «это же мама».
Сергей молчит, но собирается. Он молчит громко.
В электричке Лена сидит прямо, как на собеседовании. Она смотрит не в окно — не надо ей этого. Она смотрит на людей, и у каждого в руках что-то праздничное: пакет с тюльпанами, коробка, свёрток. И у каждого на лице выражение, будто подарок — это пропуск в нормальность.
Сергей шепчет:
— Смотри, все как к людям едут.
— Они и едут к людям.
— Лена…
— Серёж, не обижайся. Просто ты не представляешь, как это: когда тебя дома любят не за то, что ты есть, а за то, что ты удобная.
— Ну перестань. Все родители любят.
— Любят. Но по-разному. Моя любит так, что потом ещё проценты начисляет.
Сергей трёт ладонью подбородок.
— Ты прямо как следователь.
— Я и еду как следователь. Только подозреваемая там — я.
Её трясёт не от дороги. Её трясёт от того, что она снова считает себя виноватой ещё до встречи.
На вокзале их встречает Игорь.
Он улыбается широко, и эта улыбка с детства вызывает у Лены странное чувство: одновременно хочется обнять и щёлкнуть по лбу. У Игоря всегда так: всё легко, всё «да ладно», всё «потом разберёмся». А потом разбирает Лена.
— Ленка, ну наконец-то!
— Привет.
— О, и Серёга с тобой. Солидно. Прям делегация.
— Привет, Игорь.
— Пойдём, я вас на машине. Только не начинайте сразу, а то у меня уже голова.
— Я не начинаю, я только приехала.
— Ну так я и говорю — не начинай.
Игорь говорит быстро, как будто боится тишины. У него новый пуховик, новая машина, новый привычный стиль: «всё нормально». Лена замечает, что на руле — оплётка с золотыми буквами. Ей хочется спросить, чьи инициалы. Но она не спрашивает. Ей хватит своих вопросов.
— Так что там с тётей Раей?
— Ой, Лен, там такая история. Ты не поверишь.
— Давай без интриги.
— Ты думаешь, мама сама придумала? Нет. Там люди такие. У нас тут все друг друга любят на расстоянии, а как дело до квартиры — так сразу родня.
— Игорь, кто подал отказ от моего имени?
— Откуда я знаю. Мне мама сказала, что ты сама отказалась, потому что тебе некогда.
— А нотариус говорит, что отказ уже оформлен. С моей подписью.
— Ну так и съездим, разберёмся. Ты же всегда всё разруливаешь. У тебя это в крови.
— У меня это не в крови. У меня это в обязанностях с восьми лет.
Игорь смеётся, но смех выходит нервный.
— Вот ты начинаешь.
— Я отвечаю.
Сергей смотрит на Игоря. Он не понимает, как разговаривать с человеком, который всё превращает в шутку, даже когда пахнет бедой.
Игорь кивает на сумку у Лены.
— А это что, подарок? Мамке?
— Да.
— Ого. Это ты прямо серьёзно.
— А как иначе?
— Ну не знаю. Она ж всё равно скажет, что ты могла и получше.
— Не подсказывай.
— Я не подсказываю, я цитирую.
Лена слышит в его тоне что-то новое. Не страх. Не привычное «мама права». А усталость.
И от этого ей становится хуже. Потому что жалость к Игорю всегда затягивает её обратно.
Нотариальная контора пахнет бумагой и чужими нервами.
Сидят женщины. Некоторые с цветами, некоторые с папками. У всех лица такие, будто праздник — это где-то на витрине, а здесь обычная жизнь.
Секретарь, молодая женщина с серьёзными глазами, говорит ровно:
— Елена Александровна, проходите. У нас вопрос по заявлению об отказе от наследства.
— Я не писала отказ.
— Подпись на документе визуально соответствует вашей из базы.
— Соответствует чьей?
— Вашей. Но вы сейчас можете заявить, что подпись вам не принадлежит. Тогда мы фиксируем спор и направляем документ на почерковедческую экспертизу. Вам потребуется написать заявление.
Сергей тихо:
— Экспертиза — это надолго?
— Не быстро, но иначе никак, — отвечает секретарь и даже не улыбается.
Лена смотрит на бумагу. Подпись действительно похожа. Похожа так, как бывает похожа чужая рука, когда долго тренировалась по образцу.
Она берёт ручку.
— А кто приносил этот документ?
— Представитель. По нотариальной доверенности.
— Чьей доверенности?
— Доверенность была выдана Раисой Павловной на имя Нины Петровны для ведения её наследственных дел. Но заявление об отказе от вашего имени — это отдельный документ. Он не мог быть подан по этой доверенности.
— То есть кто-то просто принёс бумагу с моей подписью?
— Именно так.
Лена поднимает глаза. Игорь отворачивается к окну.
— Игорь.
— Что?
— Ты знал?
— Я думал, это нормально. Тётя Рая сама сказала маме, чтобы та всё оформила. Она же старшая.
— Тётя Рая мне звонила две недели назад. И говорила, что хочет, чтобы всё было честно. Чтобы мне тоже досталась доля.
— Ну так и честно. Мама же не чужая.
— Мама не чужая. Мама очень своя. Настолько, что у неё на всё свои правила.
Сергей говорит мягко:
— Лен, может, поговорить спокойно?
— Я сейчас и говорю спокойно. Просто у меня это «спокойно» звучит как чужое.
Лена подписывает заявление о несогласии с отказом.
Секретарь вздыхает и выдаёт квитанцию.
— Вам нужно будет явиться повторно после экспертизы. И желательно, чтобы вы поговорили с матерью. Потому что конфликт внутри семьи лучше решить в досудебном порядке.
— Конечно. Без судов же приятнее. Там бумага остаётся. А так можно по-человечески — и потом всем говорить, что я неблагодарная.
— Я не это имела в виду.
— Я знаю. Но так обычно и получается.
Секретарь краснеет. Сергей смотрит на Лену так, будто впервые понимает, что «это же мама» ничего не лечит.
У мамы квартира на четвёртом этаже. Лена поднимается, и каждую ступень знает наизусть. Даже запах подъезда тот же — только краска на стенах свежее.
Дверь открывает мама.
Нина Петровна в халате, который выглядит как парадный. Волосы уложены. Лицо приветливое — как у человека, который уже написал в голове пост в чат «дочки-матери», где она страдалица и красавица одновременно.
— Ну, здравствуйте, путешественники.
— Привет, мам.
— Серёжа, проходи. Хоть кто-то у Лены воспитанный.
— Здравствуйте, Нина Петровна.
— О, и коробочка. Неужели. Дай сюда, посмотрю.
— Потом, мам. Мы сначала про документы.
— Документы потом. Сначала праздник. Вы что — бездушные какие-то?
Лена снимает обувь. И ловит себя на знакомом движении: ставит ботинки ровно, носками по одной линии. Как тогда, в детстве. Когда порядок на коврике внезапно решал — хорошая она или нет.
Из комнаты появляется Игорь. Он приехал раньше — у него свои ключи, он тут как дома. Он всегда тут как дома.
— Ну что, Лен, не кипятись. Мам, мы нормально?
— Нормально, Игорёк. Ты всегда нормально. Ты у меня золотой.
Эта фраза падает в кухню, как тарелка на пол. Только никто не поднимает.
Сергей кашляет.
— Нина Петровна, мы по поводу наследства. Нотариус говорит, что есть заявление об отказе от Лены.
— Ну есть и есть. Она сама отказалась. Ей же некогда. Она же у нас бизнес-леди.
— Я не отказывалась.
— Значит, не ты. Значит, кто-то другой. Какая разница? Главное, чтобы семья не ругалась.
— Разница есть. Кто-то расписался за меня.
— Ну ты же умная. Разберёшься. Ты же любишь расследования. Прям как по телевизору.
Лена слышит, как мама говорит «по телевизору» с насмешкой. Как будто Лена не взрослая женщина, а девочка, которая опять придумала себе «драму».
— Мам, подпись похожа на мою. Это не ошибка. Кто-то делал специально.
— А тебе не всё равно? У тебя и так всё есть. Квартира, муж, работа. А у Игоря ребёнок, обязательства. Ему нужнее.
— Мам, тётя Рая умерла. Это не «нужнее». Это было её решение — как распределить.
— Её решение было, чтобы я всё оформила. Я старшая сестра. Она мне доверяла.
Лена тихо:
— Она доверяла тебе, потому что боялась. Она всегда тебя боялась.
— Ой, началось. Я тебя, значит, с пяти лет кормила, растила, а ты мне — «боялась». Ты вообще понимаешь, что говоришь?
— Я понимаю, что говорю. А ты понимаешь, что делаешь?
Мама улыбается.
— «Делает» она. Ты посмотри на неё. Я что делаю? Я семью держу. А ты приезжаешь раз в год, как проверяющая. И всё тебе не так.
Сергей пытается вставить:
— Может, без…
— Без чего, Серёжа? Без правды? Лена любит правду. Давай правду. Лена у нас всё время обиженная. Её обидели. Ей не додали.
— Мам, не надо.
— Надо. Она же взрослая. Пусть слушает. Я не железная. У меня тоже нервы.
Игорь садится, смотрит в стол.
— Мам, может, хватит?
— Ты молчи. Ты не знаешь, как мне с ней было. Она с детства такая: всё ей внимание, всё ей ласка. А я одна. Мне кто помогает? Я что — не женщина?
Лена чувствует, что сейчас снова начинается тот разговор, который у них идёт всю жизнь. Только слова меняются местами.
И вдруг мама говорит тихо, почти ласково:
— Ты подарочек-то дай. Не держи, как чужое.
Лена смотрит на коробку в своей сумке. На ленту. На узел.
И вспоминает.
Ей девять.
В школе делают открытки к Восьмому марта. Лена вырезает цветы из цветной бумаги. Клей липнет к пальцам. Она старается. Рисует маме платье и волосы. Пишет «Мамочка, ты самая красивая». Пишет аккуратно, потому что за «неровно» дома тоже бывает разговор.
Приходит домой. Протягивает.
Мама смотрит мельком. Даже не читает.
— И это всё?
— Это открытка. Я сама делала.
— Ну молодец. Положи куда-нибудь. Не мешай. Я занята.
А через час Игорь прибегает и суёт маме тюльпан. Откуда он взял тюльпан — Лена не знает. Скорее всего, мама сама дала ему деньги. Или соседка. Тюльпан лежит на столе как король.
— Ой, Игорёк, какой ты у меня внимательный!
— Мам, это тебе, потому что ты у нас самая красивая!
— Вот сын. Вот мужчина растёт.
Лена стоит рядом и держит свою открытку, как бумажный долг. И понимает впервые: можно сделать всё правильно — и всё равно не попасть в нужный список.
Она тогда решает: надо быть лучше. Надо быть тише. Надо быть полезнее. Надо заслужить.
И это решение становится её характером.
На кухне у мамы сейчас тот же тон. Только у Лены теперь серьги в коробке, а не открытка.
Она ставит сумку на стул.
— Мам, я пришла не за тем, чтобы заслужить. Я пришла разобраться.
— «Разобраться» она пришла. Ты сначала разберись со своей душой. Ты холодная. Как твой отец.
— Не начинай про отца.
— А что, правда глаза колет? Он тоже всё считал. Всё по справедливости. А по справедливости детей не растят. Детей любят.
— Ты меня любила?
— Да конечно любила. Ты просто неблагодарная. Тебе всё мало.
Игорь поднимает голову.
— Мам, ну не надо так.
— А ты не вмешивайся. Ты у меня один всегда понимал.
Сергей не выдерживает:
— Нина Петровна, вы сейчас правда думаете, что можно так говорить?
— А вы кто, Серёжа? Вы кто мне? Вы муж. Вот и будьте мужем. А мать и дочь сами разберутся.
Лена смотрит на Сергея. Он теряет уверенность. Потому что ему говорят «вы кто» — и он не знает, что ответить.
А Лена знает. Ей так говорили всю жизнь.
— Мам, кто подавал документ с моей подписью?
— Я подавала. И что?
— Ты подделала мою подпись.
— Ой, какие слова. «Подделала». Я оформила. Потому что иначе всё уйдёт государству или каким-нибудь аферистам. А так — всё в семье.
— В семье — это где ты решаешь за всех?
— В семье — это где не спорят.
Лена усмехается коротко.
— «Не спорят». Праздничный у нас разговор.
— Не смей усмехаться. Ты думаешь, ты лучше меня? Ты думаешь, ты святая? А сама где была, когда мне надо было?
— Когда тебе было надо?
— Да всегда. Мне всегда надо. У меня пенсия — слёзы одни. А ты в Москве. Ты думаешь, деньги сами приходят?
— Я думаю, что ты умеешь находить деньги через чувство вины.
— Вот. Вот она. Всё про деньги. А я про семью.
Игорь тихо:
— Лен, ну реально. Там долги. Приставы уже приходят.
— Приставы приходят к тебе?
— Ко мне. И к маме.
— И вы решили, что проще подписать за меня?
— Я не подписывал.
— Тогда кто?
— Мама.
Мама отрезает:
— Хватит шептаться. Мужики выросли, а всё как дети. Лена, ты подпишешь официальный отказ. И всё. Игорю нужнее. У него ребёнок.
— А у меня кто?
— У тебя Сергей. Он тебе поможет.
— Серёжа не должен закрывать твои махинации.
— «Махинации». Слушай, как она выражается. Ты чего начиталась? Ты там свои рассказы пишешь, да? Про чужие семьи? А про свою не хочешь?
Лена моргает. У мамы всегда есть этот приём: ударить по тому, что Лена делает для себя. Чтобы стало стыдно иметь что-то своё.
— Мам, я не подпишу.
— Подпишешь. Потому что иначе я всем расскажу, какая ты. Соседям скажу. Родне скажу. Ты хочешь, чтобы про тебя говорили?
— Они и так говорят.
— Они говорят, что ты зазналась. Что мать бросила. Я сама слышала.
— Мам, ты сама это и запускаешь.
— Я? Да я тебя защищаю! Я говорю, что ты занята. Что ты у нас важная. А ты приезжаешь — и судишь.
Сергей смотрит на Лену. Он уже не пытается вставить. Он просто держится рядом, как человек, который вдруг попал в чужой театр, где билеты никто не покупал.
В дверь звонят.
Мама идёт открывать, и её лицо мгновенно меняется. Праздничное. Сахарное.
На пороге соседка Тамара Ивановна. Она из тех женщин, которые знают всё — даже если не знают.
— Ниночка, с праздником тебя! Я тебе тут конфетки принесла.
— Тамара, заходи. Вот, смотри, дети приехали. Дочка. Поздравляет.
— Ой, Леночка, привет! А то мы тут уже переживали. Мать одна, а ты всё в своей Москве. Мать же не чужая.
Лена смотрит на Тамару Ивановну и не злится. Она даже благодарна. Потому что теперь вслух произносят то, что обычно звучит в головах, но прячется под «я не лезу».
— Да, не чужая.
— Вот и правильно. Праздник. Женский день. Всё надо миром.
Мама подхватывает:
— Тамара, скажи ей. Она у нас всё по справедливости. Я ей говорю: помоги брату, у него сложности. А она мне — суды, подписи…
— Так ты бы помогла, Лен. Родные же.
— Тамара Ивановна, а вы своим родным помогаете?
— Конечно. Я же не зверь.
— А если бы у вас подпись подделали?
— Ой, да какие подписи. Вы сейчас как молодёжь. Всё вам бумажки. По-человечески нельзя?
Сергей тихо, себе под нос:
— По-человечески — это когда не подделывают.
— Серёжа, не вмешивайся, — говорит мама, и у неё это выходит так, будто она ему тоже мать.
Игорь встаёт резко.
— Мам, да хватит. Тамара Ивановна, вы не в курсе ситуации. У нас тут своё.
— Ой-ой. Своё. Ну разбирайтесь. Только мать не доводи. Ей плохо может стать.
— Ей плохо становится, когда ей не верят, — отвечает Лена.
Тамара Ивановна всплёскивает руками.
— Господи. Лена, ты как ледяная. Вот честно. Я бы на месте Нины Петровны уже в слезах лежала.
Лена кивает.
— Я на месте Нины Петровны тоже умею лежать. Я с детства тренировалась. Только я лежала молча.
Тамара Ивановна уходит, обиженная, и в коридоре слышно, как она громко прощается, чтобы все двери услышали.
Мама закрывает дверь и шипит:
— Ты довольна? Теперь я плохая.
— Ты всегда плохая, когда у тебя не получается.
— Я — плохая? А ты — хорошая? Ты приехала, устроила скандал. В праздник. Женский день. Я ждала, что ты придёшь как дочь. С цветами. С тёплым словом.
— Я пришла с серьгами.
— Серьги мне не нужны. Мне нужно уважение.
— Уважение без подделки подписи — возможно?
— Ты зануда. Всю жизнь зануда. В детстве такая была — и сейчас.
Игорь говорит тихо, но жёстко — и это у него редкость:
— Мам, ты правда подписала за Лену?
— Я подписала. И правильно сделала.
— Ты понимаешь, что это уголовное преступление? Подделка подписи на официальном документе.
— Ой, Игорь, ты тоже туда же. «Уголовное». Слова выучили. Ты лучше думай, как долги закрывать.
Лена смотрит на брата.
— Игорь, ты зачем влез в это?
— Я не влезал. Оно само. Я думал, что разрулю. Я думал, ты подпишешь. Потому что ты всегда подписываешь.
— Потому что я всегда спасаю, да?
— Ну да. Ты же сильная.
— Сильная — потому что меня никто не жалеет. Удобно устроились.
Сергей осторожно:
— Лен, может, выйдем?
— Сейчас.
Лена встаёт и идёт в комнату. Не в спальню мамы — в бывшую детскую, которая давно не детская. Там стоит шкаф, и на шкафу коробки. Мама любит коробки. В коробках у мамы — прошлое, которым она управляет.
Лена открывает одну. Внутри — бумажные фотографии, детские тетради, какие-то грамоты.
И на самом дне — её открытка. Та самая. С кривыми цветами. С «Мамочка, ты самая красивая».
Она не плачет. Она злится ровно и тихо. Как взрослый человек, который наконец-то видит доказательство: не показалось. Не придумалось.
Мама появляется в дверях.
— Ты чего там роешься?
— Ищу своё.
— Твоё — у тебя дома. Здесь моё.
— Это моё. Я делала.
— Ой, не смеши. Бумажки. Ты вечно цепляешься за ерунду. Лучше бы ты цеплялась за родных.
Лена поворачивается.
— Мам, ты знаешь, когда я впервые тебя возненавидела?
— Ой, только не драматизируй.
— Не драматизирую. Я помню. Это не когда ты меня ругала. Не когда кричала. А когда ты сказала, что у Игоря получилось лучше, и показала всем. А моё — спрятала. Вот тогда.
— Ты ненавидишь меня из-за открытки?
— Я ненавижу не из-за открытки. Я ненавижу из-за того, что ты потом всю жизнь говорила, что ничего не было. Что я всё выдумала.
Мама морщит губы.
— Ты сама себя накручиваешь. Ты всегда была странная. Слова красивые. «Ненавижу». А по факту что? Приехала, покопалась, поскандалила — и уедешь. А я тут останусь.
— Ты остаёшься в своём театре. Игорь остаётся в твоём театре. Я больше не хочу.
Мама фыркает.
— Ой, как ты заговорила. Не хочешь — так не хочешь. Только потом не прибегай, когда у тебя что-то случится.
— Я и не прибегаю.
— Прибегаешь. Ты прибегаешь ко мне, когда тебе надо оправдать себя. Ты же хочешь быть хорошей. Ты же у нас всегда хорошая. Только хорошая — для кого? Для чужих?
Лена слышит это «хорошая» и вспоминает ту детскую сделку, которая в голове звучит как бухгалтерская запись: «быть удобной = получить любовь».
И впервые говорит вслух:
— Я была хорошая. А ты всё равно выбирала не меня.
— Я выбирала того, кто слабее.
— Он не слабее. Он удобнее. Он говорит «мамочка», а не «мам, давай по фактам».
Мама смотрит на неё долго.
— Знаешь, Лена. Ты сама себя обокрала. Ты могла быть счастливой, если бы не копалась. А ты копаешься. Вот и копайся.
Лена закрывает коробку.
— Хорошо.
На кухне Игорь сидит и крутит в руках ложку.
Сергей стоит у стены, как на чужом семейном совете.
— Лен, — говорит Игорь, — я реально не хотел так.
— Я знаю.
— Ты же понимаешь, у меня дочка. Я один. Мне алименты никто не платит. Работа как на пороховой бочке. Я эти долги не тяну.
— И поэтому мама подделывает мою подпись?
— Она не подделывает, она оформляет. Она так говорит.
— Она так говорит, потому что ей нельзя признавать, что она делает плохо.
Игорь смотрит на Лену жалко.
— Ты всегда всё сама. Ты всё вывозишь. А я как будто всё время в хвосте. Мне стыдно, но я не умею, как ты.
— Ты умеешь, Игорь. Просто тебе удобно быть «маминым». Тогда отвечать не надо.
— Да пошло оно всё. Я уже не мамин. Я уже просто устал.
Лена садится напротив.
— Сколько там долг?
— Много.
— Это сколько?
— Ну… много.
— Игорь, сколько?
— Почти миллион. Не кричи.
Сергей резко:
— Миллион?
— Серёга, это не твоя тема, — Игорь кивает ему так, будто они на равных, и Сергей от этого вздрагивает.
— Это моя тема, потому что моя жена рядом. И потому что «почти миллион» у нас не растёт на дереве.
— Я не говорю, что вы обязаны.
— А кто говорит? Мама?
— Да.
Лена кивает, как будто ставит галочку.
— Мамина схема простая. Она делает вид, что мир рушится, и все должны срочно доказать любовь. Деньгами. Подписями. Своей жизнью.
— Она мать, Лен.
— И что? Это индульгенция?
Игорь вдруг говорит тем самым своим языком, который у него появляется только в редкие моменты честности. Он говорит быстро и будто грубо, но это не грубость — это его способ не развалиться:
— Лен, я не хочу, чтобы ты платила. Я хочу, чтобы ты со мной поговорила. Как с человеком. Не как с «любимчиком». Я понимаю, что ты меня ненавидишь.
— Я тебя не ненавижу.
— Ненавидишь. Ты просто умеешь это красиво упаковывать.
— Я тебе завидовала. Сильно. И до сих пор иногда завидую. Но это не про тебя. Это про неё.
Игорь кивает. И у него дрожит подбородок. Он прячет это, шутит:
— Ну всё, семейная терапия за бесплатный чай. Шик.
— Терапия без чая, — отвечает Лена.
— Ты вообще человек?
— Я бухгалтер.
Сергей неожиданно улыбается. Первый раз за весь день.
— Лена правда бухгалтер. Она даже обиды считает по статьям.
— А ты, Серёж, кто? — Игорь щурится.
— Я муж. И я пока не понимаю, как вам помочь. Но я вижу, что вас ломает не долг. Вас ломает то, что вы друг друга сдаёте, чтобы мама была довольна.
Мама входит, как будто слышит слова «мама довольна» как пароль.
— О, собрались. Совещание. Ну что, решили? Лена подписывает?
— Нет, мам, — говорит Лена.
Мама делает лицо обиженной женщины, которую только что предали прямо на кухонной плитке.
— Вот так. В праздник. Родную мать. Ты всегда такая. Ты меня с детства мучаешь.
— Я тебя не мучаю. Я перестаю участвовать.
— «Перестаёт» она. Ты слышал, Серёжа? Это твоя жена. Холодная. Равнодушная. Я бы на твоём месте задумалась.
— Нина Петровна, я уже задумался, — тихо отвечает Сергей, и это звучит неожиданно твёрдо.
Мама замирает.
— Что ты сказал?
— Я сказал, что я задумался. Почему взрослая женщина боится сказать «нет» собственной матери. И почему мать делает вид, что это любовь.
Мама краснеет.
— Да кто ты такой, чтобы меня учить?
— Я никто. Поэтому и молчал раньше. Но вы тут не единственная женщина. Тут ещё Лена. И ей тоже праздник — если вы не против.
Мама делает шаг к Сергею.
— Ты против меня?
— Я за Лену.
— А Лена за кого? Лена, скажи. За мужа? Или за мать?
И вот оно. Раскол лояльности. Мама всегда ставит так, чтобы Лена выбирала, а потом всегда была виновата.
Лена не отвечает сразу. Она смотрит на Игоря. Он смотрит в ответ, и в этом взгляде — просьба не о деньгах. О том, чтобы его не оставили с этим театром одного.
Лена говорит:
— Я за себя.
— Ой, вот и всё, — мама театрально машет рукой. — «За себя». Эгоистка. А я тебя растила.
— Ты растила меня, чтобы я тебя обслуживала. Я выросла. Обслуживание заканчивается.
— Ах вот как. Тогда и подарок свой забирай. Я от тебя ничего не хочу.
— Ты лукавишь. Ты всегда хочешь. Просто не называешь это вслух.
Лена берёт сумку. Не открывает коробку. Не отдаёт серьги.
Сергей тянется за курткой.
Игорь встаёт.
— Лен, подожди.
— Что?
— Ты правда уедешь — и всё?
— Я уеду сейчас. А ты решай сам. Я не могу решать за тебя.
Мама бросает вслед:
— И не приезжай потом, когда я умру. Не надо будет играть хорошую.
Лена останавливается на секунду. Не для ответа. Для того, чтобы проверить себя: хочется ли ей оправдываться? Хочется ли сказать «я не такая»? Хочется ли доказать?
Не хочется.
Она выходит в коридор.
На лестничной площадке Лена и Сергей стоят молча. Там пахнет чужой едой, чужими праздниками и чужими обидами. Лена улыбается сама себе: вот это всё у неё внутри — много лет. Просто раньше она называла это «характер».
Сергей говорит тихо:
— Прости.
— За что?
— За «это же мама».
— Ты не виноват. Ты просто из нормальной семьи.
— Нормальная семья, оказывается, тоже проблема.
— Нормальная семья — это подарок. Просто не всем он достаётся.
Они идут вниз.
На третьем этаже дверь открывается, и высовывается Тамара Ивановна.
— Лена, ты куда? Ты что, мать бросаешь?
— Я домой.
— В праздник?
— Именно в праздник.
Тамара Ивановна цокает языком.
— Ну и поколение. Раньше так не было.
— Раньше много чего было. Просто молчали больше.
Идут дальше.
У подъезда Игорь догоняет их. Он без куртки, в тапках — как будто выбежал не из квартиры, а из детства.
— Лен, стой.
— Игорь, ты чего?
— Я не хочу там оставаться.
— Тогда не оставайся.
— Мама меня сожрёт.
— Она тебя не сожрёт. Она тебя будет жалеть. Пока ты удобный.
— Я не хочу быть удобным.
Лена смотрит на него долго. И вдруг понимает: у Игоря тоже сделка. Только другая. Его любят, пока он подыгрывает.
— Ты идёшь со мной к нотариусу. Ты говоришь правду. Что мама подала заявление за меня. Что ты знал. И что ты сам ничего не подписывал.
— Меня же потом…
— Потом — это не сейчас. Сейчас ты идёшь и говоришь. Ты взрослый.
Игорь кивает, и видно, что ему страшно. Не юридически. По-человечески.
— Лен, я правда думал, ты сильная и тебе всё равно.
— Мне не всё равно. Я просто привыкла, что мне нельзя быть слабой.
Сергей неожиданно говорит:
— Игорь, пойдём. Я с вами.
Игорь смотрит на него, как на человека, который вдруг стал не чужим.
— Ты нормальный, Серёга.
— Я обычный. Просто я устал, что Лена всё тянет одна.
Лена смотрит на обоих и чувствует странное облегчение. Не радость. Не победу. Просто меньше тяжести в плечах.
В нотариальной конторе секретарь видит их троих и сразу напрягается.
— Что-то ещё?
— Да, — говорит Лена. — Ещё один человек пришёл. И он хочет дать пояснения, кто принёс документы.
Игорь садится, потирает ладони, смотрит на стол, потом поднимает глаза.
— Я Игорь. Сын Нины Петровны. Я знаю, что мама подала документ с подписью сестры. Я думал, что так можно. Оказывается, нельзя. Я ничего не подписывал за Лену. Мама расписалась за неё сама. Я готов это подтвердить письменно.
Секретарь делает паузу.
— Это серьёзное заявление.
— Я знаю, — отвечает Игорь. — Я теперь вообще много чего знаю.
Сергей выдыхает. Лена молчит. Ей хочется сказать брату что-то хорошее. Но хорошие слова у неё всегда были дефицитным товаром — как будто мама выдавала их по талонам.
Лена просто кладёт руку на стол рядом с Игорем. Не на его руку. Рядом. Чтобы он видел: она тут.
Секретарь кивает:
— Тогда мы оформляем ваше пояснение как свидетельские показания. И дальше уже по процедуре.
Процедура. Бумага. Это скучно. Но скучная бумага иногда спасает больше, чем «по-человечески».
К маме Лена не возвращается.
Она стоит у вокзала с Сергеем, держит сумку. В сумке — коробка с серьгами. Подарок остаётся у неё.
Сергей смотрит на сумку.
— Ты не отдашь?
— Нет.
— Тебе не совестно?
— Мне непривычно. Это другое.
Игорь стоит рядом, уже в нормальной одежде, и держит телефон, будто готовится к бою.
— Она мне сейчас десять раз позвонит.
— Пусть, — говорит Лена.
— А если она скажет, что ей плохо?
— Она всегда так говорит, когда не по её.
— Ты жёсткая.
— Я уставшая.
Игорь кивает.
— Я тоже.
Они стоят ещё минуту. Люди вокруг бегут с цветами, с пакетами, с надеждой откупиться от неловкости. У Лены тоже есть пакет. Только она не отдаёт его туда, где опять начнут считать, сколько она должна.
Она уходит к платформе, не оглядываясь.
В сумке звякает коробка. Тихо, как напоминание, что у неё наконец-то остаётся хоть что-то своё.
