— Три тысячи рублей?! — Антонина Васильевна уставилась на телефон, словно он её ударил. — Ты серьёзно, Димочка?
— Бабуль, ну что ты так кричишь? — голос внука в трубке звучал раздражённо. — Это хорошие деньги по меркам провинции. На крышу хватит.
— Хватит?! — она поднесла руку к сердцу, чувствуя, как оно колотится. — Димка, ты хоть знаешь, сколько стоит нормальный ремонт? Материалы одни — десять тысяч, а работа…
— Слушай, бабуля, я не строитель. Спроси соседей, может, кто подешевле сделает. Я же не могу тебе всю зарплату отдавать.
Антонина Васильевна молча опустилась на старый диван. За окном снова накрапывал дождь, и где-то в углу гостиной уже привычно капало в ведро. Эта проклятая крыша текла уже третий месяц.
— Димочка, милый, — она постаралась говорить спокойно, — а помнишь, когда ты в институт поступал? Сколько мне стоили твои репетиторы?
— Ну началось, — в голосе внука послышалась злость. — Опять эти твои подсчёты! Бабуль, то было давно. Я же благодарен, но жизнь-то идёт дальше.
— Семьдесят тысяч, Дима. Семьдесят тысяч рублей я потратила на твоё образование. Продала дедушкину машину, сняла с книжки все накопления.
— И что теперь? Я должен всю жизнь тебе платить?
Она почувствовала, как щёки загорелись от обиды.
— Не платить, сынок. Просто… помнить.
— Помню! Но у меня своя жизнь! Ипотека, Лена беременная, машину в кредит взяли. Понимаешь?
— Понимаю, — тихо ответила она, глядя на потемневший от сырости потолок. — Тогда давай так. Три тысячи — это сколько? На покрышку для твоей машины хватит?
— При чём тут покрышка?
— А притом, что покрышку ты себе купишь не задумываясь. А крышу над головой старой бабки… ну что там такого? Пусть течёт.
— Бабуль, не устраивай драму! Я же сказал — помогу, чем могу!
— Знаешь что, Димочка? — Антонина Васильевна встала и подошла к окну. — Скажи мне честно. Сколько ты в месяц зарабатываешь? Программистом-то этим?
Пауза затянулась.
— Это… это не твоё дело, бабуля.
— Ах, не моё? — она горько усмехнулась. — А когда ты студентом был, голодный, в дырявых джинсах ходил — тогда было моё дело? Когда я последние деньги на твои учебники тратила?
— Опять за своё! Я же говорю — благодарен! Но сейчас другие времена!
— Другие, говоришь? — Антонина Васильевна взглянула на фотографию на подоконнике, где маленький Дима сидел у неё на коленях. — Вот только любовь бабушкина — она во все времена одинаковая. А неблагодарность… видимо, тоже.
— Ты несправедлива!
— Несправедлива? — голос её сорвался. — Дима, я сейчас пол-ночи не сплю, потому что кровать передвинуть пришлось — там, где она стояла, с потолка прямо на подушку капает! А ты мне про справедливость!
— Ладно, ладно. Давай четыре тысячи. Больше не могу.
— Спасибо на том, — она едва сдержала слёзы. — Конечно, не можешь. У тебя же ипотека.
— Точно! И между прочим, не у всех родители квартиры покупают!
— Да… — Антонина Васильевна тяжело вздохнула. — Не у всех. А некоторым достаются бабушки, которые всю жизнь гроши считают, чтобы внучек образование получил.
— Всё, заканчиваем этот разговор. Переведу четыре тысячи, и хватит ныть.
— Погоди, Димочка! — но гудки в трубке сказали ей, что он уже отключился.
Она опустила телефон и посмотрела вокруг. Комната, где она прожила сорок лет, где вырастила сына, а потом помогала растить внука, теперь медленно разрушалась. И Дима, её умный, талантливый Димочка, которого она так любила, предлагал ей четыре тысячи рублей на ремонт.
— Четыре тысячи, — прошептала она. — На ужин в ресторане ему хватило бы.
За окном дождь усилился, и капли в ведре застучали чаще.
Антонина Васильевна поставила чайник и достала из шкафчика старую тетрадку в клетку. На обложке выцветшими чернилами было написано: «Димины расходы». Она открыла её и пробежала глазами по записям:
«Сентябрь 2018. Репетитор по математике — 8000. Репетитор по информатике — 12000. Октябрь 2018. Курсы программирования — 15000…»
— Сто двадцать тысяч за два года, — прошептала она, подсчитав итог. — И это только на подготовку.
Она перевернула страницу. Там были записи об университете: общежитие, учебники, еда, одежда. Каждую копейку она тогда записывала, потому что денег катастрофически не хватало.
Телефон зазвонил. Звонила соседка Валентина Петровна.
— Тоня, дорогая, — голос подруги был встревоженным. — Я вчера видела, как у тебя крыша течёт. Уже неделю дождь, а ты всё никого не зовёшь.
— Зову, Валя. Димку просила.
— И что внучек?
— Четыре тысячи предложил.
— Четыре?! — в трубке послышался возмущённый вздох. — Тонечка, да он же в этой своей Москве за один обед столько тратит! Мой сосед рассказывал — программисты сейчас по сто тысяч получают!
— Не знаю, сколько он получает. Не говорит.
— А ты помнишь, как он к тебе каждые выходные ездил? Как ты его кормила, стирала, деньги в карман совала?
Антонина Васильевна закрыла глаза. Конечно, помнила. Дима приезжал худющий, вечно голодный, и она носилась вокруг него, готовила его любимые котлеты, пекла пирожки с капустой.
— Помню, Валя.
— А как ты дедову машину продавала? Ты же плакала тогда. Говорила — это последнее, что от Петровича осталось.
— Хватит, — тихо попросила Антонина Васильевна. — Не напоминай.
— А надо напомнить! Ты тогда сказала: «Лишь бы Димочка человеком стал». Ну что, стал?
— Стал. Программист теперь, квартиру снимает, машину купил.
— И что — забыл про бабушку?
— Не забыл. Просто… — она посмотрела на потемневшие от влаги обои. — Просто у него своя жизнь теперь.
— Своя жизнь! — фыркнула Валентина Петровна. — А кто ему эту жизнь обеспечил? Кто последнюю копейку на его образование потратил?
— Валенька, не расстраивайся. Переведёт он мне деньги, найду бригаду подешевле.
— Тонь, да ты что! Четырёх тысяч на крышу не хватит даже на материалы! Это же издевательство какое-то!
Антонина Васильевна молчала, глядя в окно. Во дворе мальчишка лет семи катался на велосипеде. Точь-в-точь как когда-то её Димочка.
— Знаешь, Валя, — наконец сказала она. — Может, я слишком много для него делала? Может, приучила к тому, что бабушка всё за него решит, всё даст?
— Ерунда! Ты любила его, воспитывала. А он должен был это ценить!
— Должен был… — Антонина Васильевна грустно улыбнулась. — Много кто чего должен. Только жизнь — она как эта крыша. Дождь идёт, а прикрыться нечем.
На следующий день крыша дала течь в новом месте — прямо над кухонным столом. Антонина Васильевна расставила уже третье ведро и вызвала мастера для оценки ремонта.
— Бабушка, вам тут крышу полностью менять надо, — сказал молодой кровельщик, осматривая потолок. — Шифер весь прогнил, обрешётка тоже. Тысяч тридцать минимум выйдет.
— Тридцать? — у неё екнуло сердце. — А нельзя как-то… залатать?
— Можно, конечно. Но это на месяц максимум. Потом всё равно течь начнёт.
Когда мастер ушёл, Антонина Васильевна села к телефону. Набрала Димин номер, но тот не отвечал. Тогда она написала сообщение: «Димочка, мастер сказал — тридцать тысяч нужно. Твоих четырёх не хватит даже на материалы».
Ответ пришёл только вечером: «Бабуль, я не банк. Попроси у тёти Лиды взаймы или продай что-нибудь».
— Продай что-нибудь, — повторила она, оглядывая комнату. — А что тут продавать-то?
Тут же позвонил Дима.
— Слушай, бабуля, я тут с ребятами обсуждал твою ситуацию.
— Обсуждал? — она почувствовала, как лицо горит от стыда. — Димочка, зачем ты посторонним людям про наши дела рассказываешь?
— Какие посторонние? Это коллеги! Так вот, Серёга говорит — его бабушка тоже крышу меняла, но она сама кредит взяла в банке. Для пенсионеров льготные условия.
— Кредит? — Антонина Васильевна опустилась на стул. — Дима, мне семьдесят лет! Какой кредит?
— Ну, не знаю. Или найди работу какую-нибудь. Сейчас много вакансий для пенсионеров — уборщицы, сторожа.
— Работу? — голос её дрожал. — Дима, у меня больное сердце, ноги опухают. Какая работа?
— Тогда не знаю, что тебе посоветовать. Я же не богач какой-то!
— А сколько ты вчера в ресторане потратил? — вдруг спросила она.
— При чём тут ресторан?
— А притом, что в твоих соцсетях фотка — ты с девушкой в каком-то дорогом заведении сидишь. Бутылка вина на столе, стейки. Это сколько стоило?
Пауза.
— Это… это было особое событие. Лена же беременная, мы праздновали.
— Особое событие, — медленно повторила Антонина Васильевна. — Понятно. А то, что бабушка под дырявой крышей живёт — это не особое?
— Бабуль, ну что ты привязалась к деньгам? Я же сказал — помогу, чем смогу!
— Чем сможешь… — она посмотрела на свои руки — сухие, в пятнах, с узловатыми венами. — Димочка, а ты помнишь, как в институте тебе на общежитие денег не хватало? Как ты мне звонил, плакал почти — говорил, что придётся бросать учёбу?
— Помню. И что?
— А то, что я тогда к соседке пошла, заняла пять тысяч под проценты. Сказала, что Димочке на общежитие нужно. А сама полгода этот долг отдавала, по тысяче в месяц.
— Я не просил тебя занимать!
— Не просил? — она встала, подошла к старому комоду и достала оттуда пачку распечаток. — А это что? Твои сообщения четырёхлетней давности: «Бабуль, выручай, без общаги учиться не смогу. Папа денег не даёт, говорит — сам зарабатывай». Вот твои слова!
— Ладно, было дело. Но я же потом отдал!
— Отдал? — Антонина Васильевна горько рассмеялась. — Дима, ты мне за все эти годы ни копейки не вернул! Ни за репетиторов, ни за общежитие, ни за учебники!
— А я должен был? Ты же бабушка! Бабушки помогают внукам!
— Помогают, — тихо согласилась она. — Всю жизнь помогают. А когда сами помощи просят…
— Я же предложил четыре тысячи!
— Четыре тысячи на ремонт за тридцать? Димочка, ты же умный мальчик. Посчитай сам — сколько процентов это составляет от нужной суммы?
В понедельник утром Дима сидел в офисе и рассказывал коллегам о выходных.
— Представляете, бабка опять со своей крышей достала! Тридцать тысяч требует! — он потягивал кофе из стакана за двести рублей. — Говорю ей — займи в банке, а она: «Мне семьдесят лет!» Ну не маразм ли?
— Погоди, — Серёга оторвался от компьютера. — Ты говоришь, она на твоё образование потратилась?
— Ну да, когда-то давно. Но я же не просил!
— Сколько потратила? — подключился Антон.
— Да не помню точно. Тысяч сто, наверное.
— Сто тысяч? — Серёга присвистнул. — Дим, да ты понимаешь, что это такое для пенсионерки? Это же её годовая пенсия!
— Ну и что? Я же благодарен!
— Благодарен? — Антон повернулся к нему. — А сколько ты сейчас получаешь?
— Девяносто тысяч в месяц. А что?
— А то, что тридцать тысяч для тебя — это треть зарплаты. А для неё сто тысяч было всеми деньгами в мире!
— Слушай, Дим, — Серёга покачал головой. — Моя бабушка тоже мне помогала. Правда, не так много. Но когда она заболела, я сразу к ней переехал. Месяц в отпуск взял, ухаживал.
— У меня другая ситуация!
— Другая? — в разговор вмешался Максим, самый старший в команде. — Дима, мне сорок лет. Моя мать недавно умерла. И знаешь, о чём я жалею больше всего? Что последние годы экономил на ней. Думал — вот закрою ипотеку, тогда и помогу как следует. А времени не оказалось.
— Зачем вы меня пугаете?
— Не пугаем. Просто говорим, как есть. — Максим отложил телефон. — Ты же умный парень. Посчитай: она потратила на тебя сто тысяч, когда это было для неё огромными деньгами. А ты не можешь дать тридцать, когда зарабатываешь девяносто в месяц?
— У меня расходы! Ипотека, машина!
— А у неё расходы были, когда на твоё образование тратила? — Серёга встал, подошёл к окну. — Или она в воздухе жила?
Дима почувствовал, как краснеет лицо.
— Вы не понимаете! Это же бабушка! Они должны помогать внукам!
— Должны? — Антон криво усмехнулся. — А внуки должны что?
— Слушайте, прекратите меня воспитывать!
— Да никто тебя не воспитывает, — Максим пожал плечами. — Просто странно слышать. Ты об айфоне мечтаешь — копишь месяц и покупаешь. А бабушке на крышу — жалко.
В этот момент телефон Димы зазвонил. Незнакомый номер.
— Алло, это Валентина Петровна, соседка Антонины Васильевны. Вы её внук?
— Да, а что случилось?
— Случилось то, что вашу бабушку «скорая» увезла! Давление подскочило, сознание потеряла. Я нашла её на кухне, а вокруг вёдра с водой — крыша опять течёт!
— Как… как она?
— А как ей быть? Семьдесят лет, нервы, стресс! Врач сказал — от переживаний! Она мне вчера жаловалась, что внук денег на крышу не даёт, работать заставляет!
— Я не заставлял! Просто предложил варианты!
— Варианты! — голос соседки был полон презрения. — Больной семидесятилетней женщине работать идти! Умница, ничего не скажешь!
— В какой больнице она?
— В центральной. Только вы лучше не приезжайте с пустыми руками. И не с четырьмя тысячами!
Валентина Петровна отключилась. Дима сидел, держа телефон, и чувствовал, как коллеги смотрят на него.
— Ну что? — тихо спросил Серёга. — Теперь понял?
— Она… она в больнице, — пробормотал Дима. — Давление от переживаний.
— И из-за чего переживания? — Максим сел напротив него. — Из-за того, что крыша течёт, а любимый внучек копейки жалеет?
— Дим, — Антон положил руку ему на плечо. — Представь, что завтра её не станет. Ты сможешь себе простить эти четыре тысячи?
— Да хватит! — Дима резко встал. — Я понял! Понял уже!
— Что понял?
— Что я… — он провёл рукой по лицу. — Что я последняя сволочь. Она мне сто тысяч потратила, когда у неё самой ничего не было. А я… я ей четыре тысячи предложил и ещё возмущался!
— Ну вот, дошло наконец, — Серёга кивнул. — А теперь подумай, что делать будешь.
Дима посмотрел на свой айфон последней модели, потом на дорогие кроссовки, потом на чек из ресторана, торчащий из кармана рубашки.
— Еду к ней. Прямо сейчас.
— А деньги?
— Дам сколько нужно. Всё дам.
Дима ворвался в палату с огромным букетом и пакетом из кондитерской.
— Бабуль! — он подбежал к кровати, где лежала Антонина Васильевна с капельницей в руке. — Как ты? Прости меня, пожалуйста!
— Димочка? — она слабо улыбнулась. — Ты приехал… А работа?
— К чёртям работу! — он сел рядом, взял её руку. — Бабуль, я такой дурак! Такой неблагодарный дурак!
— Не ругайся так, внучек.
— Буду ругаться! На себя буду! — он достал телефон. — Смотри, я уже мастеру звонил. Завтра приедет бригада, будут крышу менять. Полностью! И потолки заново сделают, и обои новые поклеят!
— Димочка, это же дорого…
— А ты не думала, что дорого, когда мне на репетиторов тратила? — слёзы текли по его щекам. — Бабуль, прости меня! Я понял, какой я был мерзавец!
— Не мерзавец ты, — она погладила его руку. — Просто молодой ещё. Жизнь не научила ценить.
— Научила! Вот сейчас научила! — он вытер глаза. — Бабуль, я хочу, чтобы ты переехала ко мне в Москву. Совсем переехала.
— Димочка, да что ты…
— Я уже квартиру побольше присматриваю. Трёшку, чтобы тебе отдельная комната была. И чтобы врачи хорошие рядом, и чтобы я каждый день тебя видел!
— А Лена? Девочка беременная, ей покой нужен.
— Лена в восторге! Я ей позвонил, рассказал. Она говорит — давно мечтала с твоей бабушкой познакомиться. Хочет учиться у тебя пирожки печь!
Антонина Васильевна засмеялась сквозь слёзы.
— Пирожки… Димочка, а ты помнишь, какие любишь?
— С капустой! — он расплылся в улыбке. — И с яблоками ещё. Бабуль, а ты научишь меня готовить? Хочу для Лены и малыша стряпать.
— Научу, родной. Всему научу.
— А ещё я хочу тебе сказать… — он замялся. — Те деньги, что ты на моё образование потратила… я их верну. Все до копейки. С процентами!
— Димочка, да что ты! Какие проценты между родными?
— Не родными, а близкими! Потому что родной — это когда вместе растёшь. А близкий — это когда выбираешь быть рядом!
Через месяц Дима стоял во дворе бабушкиного дома и смотрел, как рабочие укладывают последние листы новой кровли. Антонина Васильевна вышла на крыльцо с двумя чашками чая.
— Вот и готово, — сказала она, протягивая ему чашку. — Красивая крыша получилась.
— Надёжная, — поправил он. — Теперь никакой дождь не страшен.
— Никакой, — согласилась она и посмотрела на внука. — А знаешь, Димочка, что самое главное в доме?
— Крыша?
— Не крыша, сынок. Любовь. Когда есть любовь — и под дырявой крышей тепло. А когда нет… — она улыбнулась. — Тогда и под новой крышей холодно.
— Бабуль, у нас есть и крыша, и любовь!
— Есть, внучек. Теперь есть.
Они стояли рядом, попивая чай и глядя на новую крышу, которая больше никогда не будет протекать.
