Телефон зазвонил, когда я резал сыр для вечернего бутерброда. На кухне пахло кофе и яблоками – Аня, моя жена, только что испекла шарлотку. Я вытер руки, глянул на экран: «Макс». Улыбнулся. Друг с детсада, свидетель на свадьбе, крестный нашей старшей дочки.
— Слушаю, братан. Что так поздно?
В трубке – молчание. Потом тяжелый, неестественный для Макса выдох.
— Сергей. Мне надо сказать.
В его голосе была такая неподдельная, леденящая муть, что я инстинктивно отодвинул тарелку. По спине пробежал холодок.
— Я слушаю. Ты где? Пьяный?
— Нет. Трезвый как стекло. Впервые за долго. Я… я всегда любил Аню.
Слово «любил» прозвучало не как признание, а как приговор. Отчетливо, без дрожи. Я не понял сразу. Мозг отказался складывать эти слова в осмысленную фразу. Макс. Аня. Любил.
— Что? – выдавил я, и мой голос прозвучал глухо, будто из соседней комнаты.
— Слышал меня, – его голос задрожал. – Всегда. С того дня в институте, когда ты ее первый раз привел в наше кафе. Помнишь? Она была в синей кофте.
Я помнил. Помнил тот день до мелочей: как он, мой лучший друг, подвинулся на диване, чтобы освободить ей место. Как внимательно слушал ее рассказ о первой практике. Как потом сказал мне: «Красивая. И умная. Держись за нее».
— Зачем ты мне это говоришь? – спросил я, и в вопрос ворвалась злость, резкая и пока еще слепая. – Сейчас. Зачем?
— Потому что они к вам едут. Непрошеные гости. Твоя мать и тетя Лида. На месяц. Аня в слезах мне сегодня днем позвонила, не знала, куда деваться. А я… я не могу больше это видеть. Не могу видеть, как она плачет из-за твоей родни, из-за этой вечной толчеи в вашей квартире, из-за того, что ты не можешь сказать «нет». И молчать.
В голове все завертелось. Мама действительно звонила вчера, что-то бормотала про ремонт у них и про то, что погостят недельку. Аня промолчала за ужином, только взгляд у нее был уставший, потухший. А я… я отмахнулся. «Потерпят, родня же». Ипотека, маленькая квартира, двое детей – нам и своей жизни хватало. А тут еще и родственники с чемоданами.
— При чем тут это? – огрызнулся я. – Ты мой друг. Или был. Или черт знает кто теперь. А она – моя жена. У нас дети, Макс. Две дочки спят в соседней комнате.
— Я знаю, – прошептал он. – Я каждую из них на руках держал в первый день. И я завидовал тебе дикой, черной завистью. Всегда, когда видел вас вместе на кухне вот так, как сейчас. Вы, наверное, ужинаете? Шарлотка пахнет.
Меня передернуло. Он как будто видел сквозь стены. А может, просто слишком хорошо знал наш быт, наши ритуалы. Он был своим. Слишком своим.
Дверь на кухню приоткрылась. Вошла Аня, вытирая руки полотенцем.
— С кем говоришь? Ужин стынет.
Я посмотрел на нее. На ее знакомое, любимое лицо, на морщинки у глаз, которые появились после рождения младшей. На эту усталость, которую я за последний период старался не замечать, списывая на работу, на детей, на жизнь.
— С Максом, – хрипло сказал я.
Она замерла. Что-то мелькнуло в ее глазах – быстрый, как вспышка, испуг. Или что-то другое. Она знала. Чувствовала. Женщины всегда чувствуют.
— Передай ей, что я извиняюсь, – глухо прозвучало в трубке. – И что я уезжаю. Надолго. Контракт в другом городе. Решил сегодня. Чтобы больше не мучить никого. Особенно себя.
Щелчок. Короткие гудки. Он бросил трубку.
Я опустил телефон на стол. Звук был необычно громким в тишине кухни.
— Что случилось? – тихо спросила Аня. Она не подходила ближе, стояла у порога, будто на краю чужой территории.
— Он признался, – сказал я, глядя на узоры столешницы. – В любви к тебе всегда.
Тишина повисла плотная, звонкая. Слышно было, как на балконе капает вода с только что политой рассады – Аня вечно заводила весной этот огород на подоконнике. Рассада томатов, перцев. «Чтобы было как на даче», – говорила она. Дачи у нас не было, была только мечта и долги.
— Я знала, – выдохнула она. – Почти с самого начала. Он никогда ничего не делал, не переступал. Но это было видно. Взгляд. Забота. Он помогал всегда, даже когда ты был в командировках. Починить кран, присмотреть за детьми, когда я заболевала. Я думала… думала, это потому что он твой друг. И что он одинок.
Она сделала шаг вперед, потом еще один, села напротив меня. Руки ее лежали на столе, ладонями вниз – знакомый жест, когда она собиралась говорить что-то серьезное.
— А ты? – спросил я, и в этом вопросе был весь мой страх, вся дрожь, которая только теперь начала подступать к горлу. – Что ты?
— Я твоя жена, – она посмотрела на меня прямо. Без слез, без оправданий. – Я выбрала тебя. Выбрала тогда, в том кафе. И каждый день потом выбираю снова. Даже когда твоя мама приезжает на месяц и переставляет все на моей кухне. Даже когда ты забываешь о наших планах из-за работы. Даже когда кажется, что эта ипотека, этот вечный квартирный вопрос, эти долги никогда не кончатся.
Она говорила спокойно, но в каждом слове была сталь. Та самая, что держала нашу семью все эти годы.
— Почему не сказала? Про него?
— А что я должна была сказать? – в ее голосе впервые прорвалась обида. – «Прости, дорогой, твой лучший друг в меня влюблен, давай прекратим с ним общаться»? Он был частью нашей жизни. Твоим другом. И… и моим тоже, в каком-то смысле. Но только другом.
Я провел рукой по лицу. Картина начала складываться в чудовищный, но логичный пазл. Его постоянное присутствие. Его готовность помочь. Его невеселые глаза на нашей последней общей фотографии с отпуска. Он был рядом. Всегда рядом. И страдал.
— Он уезжает, – сказал я. – Сказал, чтобы передал извинения.
Аня кивнула, сжав губы. Потом встала, подошла к окну, посмотрела в темноту.
— Жалко его, – тихо произнесла она. – Так и прожить свою жизнь в тени чужого счастья…
— Это наше счастье было ненастоящим? – спросил я. – Если в нем все время присутствовал кто-то третий?
Она резко обернулась.
— Настоящее. Самое что ни на есть. Со ссорами из-за денег, с усталостью, с твоей мамой на кухне, с криками детей, с просроченными кредитами, с рассадой на балконе. Наше. А его чувство… оно было его крестом. Не нашим.
Она вернулась к столу, села и накрыла мою руку своей. Ладонь была теплой.
— Ты мне веришь? – спросила она.
Я посмотрел на наши переплетенные пальцы. На обручальные кольца, уже слегка потертые временем. Вспомнил, как Макс держал над нами венчальные венцы в церкви. Как смеялся, потом плакал, обнимая нас обоих. Была ли в тех слезах только радость за друга?
— Верю, – сказал я, и это была правда. Горькая, неудобная, но правда. – Но теперь все будет по-другому.
— Да, – согласилась она. – По-другому.
На следующее утро я позвонил маме. Сказал, что приехать они, конечно, могут. Но только на неделю. И остановимся мы им в хорошем гостиничном номере рядом. За мой счет. Потому что у нас в семье свои правила, свое пространство. И нам нужно его беречь.
Мама, конечно, начала возмущаться, вспомнила про квартиру, которую они с отцом нам когда-то помогали покупать, про то, что мы не ценим родню. Я слушал и вдруг понял, что эта претензия уже не режет так остро. Как будто за одну ночь во мне что-то отмерло, а что-то новое, более твердое, выросло.
— Решено, мама, – мягко, но не допуская возражений, сказал я. – Обсудим детали завтра.
Аня стояла рядом и молча гладила меня по спине. Поддержка без слов.
Макс уехал в тот же день. Отправил одно смс: «Прости. И будьте счастливы. По-настоящему». Я не ответил. Не мог подобрать слов. Что ты скажешь человеку, который десять лет жил с твоей семьей, любил твою жену и помогал тебе чинить краны?
Иногда доверие – это хрупкая ваза. Она может годами стоять на полке, переживая все землетрясения быта. Но хватает одного неверного слова, одного признания, чтобы она треснула навсегда. Склеить можно. Но прежней она уже не будет. Всегда будет виден шов, тонкая паутинка трещины, напоминающая о том, что ничто не вечно и даже самая крепкая дружба может оказаться миражом, за которым скрывалась тихая, отчаянная драма.
А жизнь, наша общая, трудная и настоящая, продолжалась. Но кухня наша теперь пахла только нашим кофе, нашей шарлоткой. И больше никто не звонил с поздними признаниями. Тишина иногда казалась слишком громкой, но в ней мы учились слышать снова друг друга. Без эха от чужой, невысказанной годами, боли.
