— Лёш, она твоя родная дочь. Ты меня удивляешь.
Галина старалась говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. Она сидела за кухонным столом, машинально перебирая край скатерти, словно это могло удержать её от слов, которые рвались наружу. Алексей стоял у плиты, спиной к ней, и делал вид, что чрезвычайно увлечён кипящим чайником.
— Галь, у неё своя жизнь, у нас своя, — отрезал он, даже не обернувшись.
Эти слова больно резанули, словно речь шла не о дочери, а о какой-то давней, надоевшей обязанности.
Галина прикрыла лицо руками, чтобы он не видел, как у неё дрожит подбородок. Она не понимала, в какой момент Алексей стал таким черствым. Куда исчез тот мужчина, который когда-то мог ночами не спать из-за температуры у ребёнка, пусть и не её? Куда делся тот, кто умел переживать?
— Ты пойми… — голос её сорвался, и она сделала паузу, собираясь с силами. — Ей сейчас, как никогда, нужна твоя помощь. Не только финансовая. Она растеряна, Лёш. Она к тебе пришла не за деньгами, а как к отцу.
Алексей резко выключил плиту, шумно поставил чайник на подставку и наконец повернулся. В глазах не было злости, только холодное раздражение.
— Я всё сказал, — отчеканил он. — Эту тему закрыли.
Он развернулся так резко, что задел плечом косяк, и ушёл в гостиную. Телевизор почти сразу заговорил громким, чужим голосом, словно специально, чтобы отрезать кухню от остальной квартиры.
Галина осталась одна. В кухне вдруг стало слишком тихо и тесно. Она не понимала, что случилось с мужем, когда именно что-то сломалось, и почему ей так мучительно больно от этого «у неё своя жизнь».
Она встала, подошла к окну. За стеклом медленно падал редкий снег, ложился на подоконники, на ветки старого клёна, который рос под их окнами. Галина смотрела на улицу и чувствовала, как память упрямо тянет её назад, в те годы, когда всё только начиналось.
Она часто вспоминала те дни, будто пересматривала старый фильм, где она была моложе, наивнее и ещё не умела задавать себе неудобных вопросов. Тогда она встретила женатого мужчину и даже не подумала, что эта деталь когда-нибудь станет для неё тяжёлым камнем на сердце.
Они познакомились случайно, в очереди в банке. Алексей стоял впереди, обернулся, что-то спросил, пошутил, и Галина неожиданно для себя рассмеялась. Потом была короткая беседа, обмен номерами и долгие вечера разговоров ни о чём и обо всём сразу.
В тот вечер, который она помнила особенно ясно, они гуляли по набережной. Было тепло, пахло рекой и чем-то сладким, летним. Алексей нежно придерживал её за талию, будто боялся, что она может исчезнуть. Галина буквально таяла от этого простого, уверенного прикосновения. Он был первым, в кого она влюбилась без памяти.
— Галка, — сказал он тогда неожиданно серьёзно, остановившись и глядя на воду, — а я сегодня подал на развод.
Она даже отошла от него на шаг. Слова прозвучали слишком внезапно.
— Ты серьёзно? — спросила она, чувствуя, как сердце ухает куда-то вниз.
— Вполне, — кивнул Алексей. — Я понял, что любовь к Инне была… ну, так сказать, временной. Привычка, не больше.
Галина тогда долго молчала. Внутри боролись радость и страх, надежда и стыд.
— Но у тебя же дочь, — наконец сказала она. — Как она?
— Ничего страшного, — отмахнулся он слишком легко. — Буду ей воскресным папой. Не пропаду.
Эта фраза тогда показалась Галине разумной. Даже правильной. Она не умела ещё читать между строк и не понимала, что «воскресный папа» — это иногда просто удобное оправдание.
Потом были недели сомнений. Галина долго чувствовала себя виноватой, словно на её плечи легла чужая вина. Мать почти каждый день напоминала ей об этом.
— Опомнись, Галя, — говорила она. — Чужую семью рушишь. Счастья на чужих слезах не построишь.
Галина плакала по ночам, убеждала себя, что любовь не может быть неправильной. Она верила Алексею, верила его словам, его взгляду, его обещаниям. Она верила, что он всё сделает правильно.
И всё же где-то глубоко внутри сидела тревога. Иногда она всплывала внезапно в виде короткой мысли, странного сна, случайной фразы. Но Галина гнала её прочь. Она слишком сильно любила.
Теперь, стоя у окна на своей кухне, она вдруг ясно почувствовала ту самую старую вину, которая, как оказалось, никуда не делась. Она просто затаилась, ждала своего часа.
Из гостиной донёсся смех из телевизора. Алексей уже переключился на другую реальность, где не нужно было думать о сложных вопросах и чужих чувствах.
Галина медленно вытерла слёзы, глубоко вздохнула и подумала, что, возможно, она слишком долго закрывала глаза на то, кем на самом деле был человек рядом с ней. В ушах звучало:
— Где у тебя голова? — мать ходила по кухне из угла в угол, гремела чашками и нарочно громко вздыхала. — Он же тебя поматросит и бросит. Таких, как он, я знаю. Сегодня клятвы, завтра… чемодан.
Галина сидела за столом, упрямо глядя в одну точку. Она уже не в первый раз выслушивала этот разговор и каждый раз надеялась, что сможет убедить мать, донести до неё главное, что это не интрижка, не ошибка, а настоящая любовь.
— Мам, ты не понимаешь, — тихо, но твёрдо сказала она. — Мы любим друг друга. Он не такой, как ты думаешь. Он честный. Он всё сделал правильно.
Мать резко остановилась, упёрла руки в бока и посмотрела на дочь с таким выражением, будто та только что призналась в преступлении.
— Правильно? — переспросила она. — Правильно — это когда мужчина сначала разводится, потом ищет новую женщину. А не наоборот. Ты разбила семью, Галя. У ребёнка отца из-под носа увела. Как ты с этим жить собираешься?
Эти слова больно ударили. Галина вскочила, слёзы сами выступили на глазах.
— Я никого не уводила! — почти выкрикнула она. — Он сам сделал выбор! Я его не заставляла!
— Заставляла, не заставляла — результат один, — отрезала мать. — И знай: такого позора я не вынесу. Свадьбы у вас не будет. Не жди, что я буду радоваться.
Слова матери стали приговором. Галина вышла из кухни, хлопнув дверью, и долго сидела в своей комнате, уткнувшись лицом в подушку. Она тогда впервые остро почувствовала, что остаётся одна между прошлой жизнью и новой, между родительским домом и мужчиной, ради которого решилась всё это пережить.
Свадьбы действительно не было. Ни белого платья, ни гостей, ни поздравлений. Они просто расписались в ЗАГСе без лишних глаз. Алексей сжал её руку и улыбнулся:
— Нам ведь не для показухи, правда?
Галина кивнула. Ей тогда казалось, что любовь важнее любых формальностей. Они отметили этот день вдвоём уже в Казани, куда уехали сразу после росписи. Этот город стал для неё символом начала их общей жизни.
Медовый месяц был похож на сказку. Они гуляли по узким улочкам, пили кофе в маленьких кафешках, смеялись над пустяками. Алексей был внимательным, заботливым, словно старался доказать и ей, и самому себе, что всё сделал правильно. Галина ловила себя на мысли, что именно такой жизни она и ждала: спокойной, тёплой, наполненной простым счастьем.
По возвращении они сняли квартиру. Небольшую, но светлую, с видом на двор. Алексей сразу сказал, что свою квартиру он оставил жене и дочери.
— Пусть живут спокойно, — объяснил он. — Я не хочу, чтобы Яна чувствовала себя обделённой.
Галина тогда восприняла это как благородство. Ей даже стало немного легче, значит, он всё-таки думает о дочери.
За пять лет Алексей насобирал на новую квартиру, трёхкомнатную, во вторичке. Квартира была в плачевном состоянии: облупленные стены, скрипучие полы, старая сантехника. Но Алексей словно ожил. Он сам занимался ремонтом, вечерами и по выходным. Галина помогала, подавала инструменты, выбирала обои. Через полгода квартира превратилась в конфетку, уютную, тёплую, наполненную их общими вещами.
— Вот наш дом, — сказал Алексей, когда они впервые остались там ночевать.
Галина тогда поверила, что это и правда «их».
И именно тогда Яна стала частым гостем в их доме. Сначала это было по выходным, потом всё чаще. Алексей приводил дочь, и квартира словно менялась. Он становился другим, оживлённым, шумным, сосредоточенным только на ней.
Галина порой ревновала его к девочке и сама стыдилась этого чувства. Она понимала, что Яна — ребёнок, что ей нужен отец. Но иногда ей было больно.
Как только Лёша приводил дочку, он будто забывал, что у него есть жена, а не домработница.
— Галь, приготовь желе, Яночка его обожает, — бросал он на ходу.
— Галя, сбегай в магазин, купи эклеры, — добавлял через минуту.
Она выполняла эти просьбы молча, стараясь не показывать обиду. Потом Алексей уводил Яну в зоопарк, аквапарк, на аттракционы. Возвращались они усталые, счастливые, с кучей фотографий. Галина встречала их дома, накрывала на стол и слушала восторженные рассказы девочки.
Иногда, оставшись одна, она ловила себя на страхе: а вдруг он всё-таки вернётся к жене? А вдруг мать была права? Эти тревожные мысли приходили внезапно по ночам, и долго не давали уснуть.
Но постепенно звоночки стали тише. Алексей возвращался всегда к ней. Не задерживался, не исчезал. И Галина начала верить, что её страхи — лишь отголоски прошлого.
Она и сама незаметно привязалась к Яне. Девочка была тихой, вежливой, немного застенчивой. Иногда Галина ловила на себе её внимательный взгляд, будто Яна пыталась понять, кто она: враг или друг.
Когда Яна болела, Галина буквально заставляла мужа идти к дочери.
— Лёш, ей плохо, — говорила она. — Ты должен быть рядом.
— Там Инна, — морщился он. — Я не хочу её видеть.
— Но Яна-то при чём? — настаивала Галина. — Она твоя дочь.
Он ворчал, но всё же шёл. И каждый раз возвращался молчаливым, будто внутри него что-то снова и снова не находило выхода.
Галина тогда не придавала этому значения. Она была уверена: главное, они вместе, они семья. Остальное как-нибудь уладится.
Когда Галина родила сыночка, ей показалось, что мир окончательно встал на свои места. Беременность далась нелегко, роды были тяжёлыми, но, когда ей положили на грудь маленький тёплый комочек, все страхи и боли отступили. Сеня, так они назвали сына, стал для неё смыслом, точкой опоры, тем, ради кого хотелось быть сильной.
Алексей поначалу тоже будто преобразился. Он носил передачи в роддом, суетился, звонил каждые полчаса, расспрашивал врачей. Галина смотрела на него и думала: вот он, настоящий отец, просто раньше он не умел. Ей хотелось верить, что теперь всё изменится, что семья станет цельной, без трещин.
Но довольно скоро она начала замечать странную вещь: интерес мужа к Яне словно начал угасать, как гаснет свет, если понемногу убавлять яркость. Он всё реже звонил дочери сам, всё чаще отмахивался:
— Потом, Галь, на выходных.
— Сейчас не до этого, я устал.
Галине это было неприятно и тревожно. Она не хотела, чтобы рождение сына стало причиной отдаления от дочери. Наоборот, ей казалось важным, чтобы дети знали друг друга, росли рядом, чувствовали связь.
— Лёш, — говорила она, укачивая Сеню, — приводи Яну к нам. Пусть она здесь будет, пусть видит брата. Это же твоя дочь.
— А Инна? — морщился он. — Она будет строить из себя жертву.
— При чём тут Инна? — терпеливо отвечала Галина. — Ты же не к ней идёшь, а к ребёнку.
В итоге она настояла. Алексей привёл Яну. Девочка вошла в квартиру, огляделась, остановилась в дверях детской.
— Это он? — тихо спросила она, глядя на колыбель.
— Он, — улыбнулась Галина. — Твой брат.
Яна подошла ближе, долго смотрела на спящего Сеню, потом вдруг осторожно улыбнулась, как будто боялась, что улыбка может быть неуместной.
— Он смешной, — сказала она. — Маленький совсем.
С этого дня что-то изменилось. Яна стала приходить чаще. Могла часами сидеть рядом, разглядывать его, разговаривать с ним, как со взрослым.
Именно Яна увидела первые шаги Сени. Галина помнила этот момент до мельчайших подробностей. Она была на кухне, мыла посуду, когда из комнаты раздался визгливый, восторженный крик:
— Тётя Галя! Он пошёл! Сеня пошёл!
Галина выронила тарелку, бросилась в комнату и увидела, как сын, шатаясь, делает свои первые шаги к Яне, а та стоит, раскинув руки, и смеётся от счастья.
— Сеня пошёл! — повторяла Яна, будто это было их общее достижение.
В тот момент у Галины что-то дрогнуло внутри. Она вдруг ясно поняла: эта девочка стала ей родной.
С тех пор Яна практически жила у них. Они с Алексеем одевали её, обували, покупали школьные принадлежности, помогали с уроками. В старших классах платили за репетиторов, математика и английский давались Яне тяжело, но она старалась, сидела до ночи, не жаловалась.
Инна принимала эту помощь молча. Иногда Галина чувствовала на себе её холодный, оценивающий взгляд, но старалась не обращать внимания. Ради Яны она была готова терпеть многое.
Алексей же всё чаще уходил в работу. Он оправдывал это необходимостью зарабатывать, и Галина не спорила. Она видела, как он устает, как молча сидит по вечерам, уткнувшись в телефон или телевизор. Она списывала его отстранённость на возраст, на заботы, на быт.
Годы шли. Сеня рос, Яна взрослела. Она окончила школу, поступила в институт. Алексей гордился ею, хоть и редко говорил об этом вслух. Когда пришло время, он помог устроить Яну в фирму своего давнего друга Николая, того самого Коли, который часто бывал у них в гостях, пил чай на кухне, шутил, называл Яну «малой».
— Нормальный мужик, — говорил Алексей. — Надёжный. Пусть будет у неё кто-то, кто присмотрит за ней.
Галине тогда это показалось странным, но она не стала возражать. Яна устроилась на работу, начала зарабатывать, изменилась, стала увереннее, красивее. Она часто делилась с Галиной своими мыслями, переживаниями, рассказывала о коллегах, о первых серьёзных задачах.
Галина слушала её и радовалась: у девочки всё складывается. Ей казалось, что судьба, наконец, компенсирует Яне непростое детство.
Однажды Яна, замявшись, сказала:
— Тётя Галя… а вам Коля не кажется странным?
— В каком смысле? — удивилась Галина.
— Ну… он как-то… — Яна покраснела. — Он ко мне неровно дышит, кажется.
Галина рассмеялась, стараясь разрядить обстановку.
— Да брось ты, — сказала она. — Он просто заботится. Он же друг твоего отца, по-отечески относится к тебе.
Яна кивнула, но в её взгляде мелькнуло сомнение. Галина не придала этому значения. Ей и в голову не могло прийти, что за этой фразой скрывается нечто большее.
Жизнь текла своим чередом. Галина чувствовала себя нужной, почти счастливой. У неё был сын, почти дочь, дом, пусть и не идеальный, но устойчивый. Она верила, что всё плохое осталось позади.
Вчерашний вечер Галина запомнит на всю жизнь. Он не выделялся ничем особенным, серый, как многие другие. Она хлопотала на кухне, ставила чайник, машинально проверяла телефон, когда в дверь неожиданно позвонили. Звонок был короткий, нерешительный, будто человек по ту сторону сразу пожалел, что нажал кнопку.
На пороге стояла Яна.
Галина сразу поняла: что-то случилось. Девушка была бледной, глаза покрасневшие, губы дрожали, а руки она держала так, словно боялась, что они выдадут её с головой.
— Проходи, — тихо сказала Галина, отступая в сторону. — Ты чего такая?
Яна вошла, медленно сняла куртку, поставила сумку на пол и вдруг расплакалась. Слезы текли по щекам, одна за другой, как будто в ней лопнула какая-то внутренняя перегородка.
— Я беременна, — произнесла она наконец, почти шёпотом.
Галина почувствовала, как под ногами будто качнулся пол. Она усадила Яну за стол, налила воды, села напротив, взяла её за руки.
— От кого? — спросила она, практически уже зная ответ.
Яна опустила глаза.
— От Николая.
В кухне повисла тишина, когда даже тиканье часов кажется оглушительным. Галина смотрела на Яну и не могла связать в голове услышанное с реальностью. Коля. Друг Алексея. Мужчина, который приходил в их дом, сидел за их столом, шутил, смеялся.
— Ты… ты ему сказала? — осторожно спросила Галина.
— Да, — Яна горько усмехнулась. — Сразу сказала. А он… — она запнулась, сглотнула. — Он сказал, что это не входило в его планы. Что Лёшка ему такого никогда не простит. И вообще… он испугался.
Галина слушала, и в груди поднималась волна злости, обиды, жалости, всего сразу. Она прижала ладонь к губам, чтобы не вырвалось резкое слово.
— Оставайся у нас, — сказала она твёрдо. — Ты никуда не пойдёшь. Мы всё вместе решим.
Яна покачала головой.
— Нет. Я не могу. Мне стыдно перед отцом. Я… я не хочу, чтобы он узнал так от меня. Лучше сама ему расскажи.
Галина уговаривала её, говорила, что сейчас важнее всего здоровье, что Алексей — отец и обязан знать. Но Яна была непреклонна. Она собралась, вытерла слёзы, надела куртку.
Уже перед порогом она вдруг остановилась и обернулась.
— Тётя Галя… — сказала она тихо. — Я только по дороге сюда догадалась, почему Коля меня оттолкнул. Я их много раз видела с мамой. Он заезжал к ней, задерживался. Я раньше не думала… А теперь понимаю. У них, наверное, связь.
Эти слова будто ударили Галину в грудь. Яна ушла, а Галина ещё долго стояла в прихожей, глядя на закрытую дверь, не в силах пошевелиться.
Когда она вернулась в кухню, всё вокруг казалось чужим. Стул, на котором сидела Яна, кружка с недопитой водой, остывший чайник. Галина опустилась на табурет и закрыла лицо руками. Её трясло от жалости к Яне и от ярости к Николаю.
Она долго не могла успокоиться. Ходила из комнаты в комнату, будто искала выход, которого не было. В голове путались мысли, слова Яны звучали снова и снова.
Когда Алексей вернулся с работы, Галина встретила его в коридоре. Она говорила сбивчиво, путано, перескакивая с одного на другое.
Алексей слушал молча, нахмурившись, скрестив руки на груди. Когда Галина закончила, он вздохнул и устало махнул рукой.
— Бред какой-то, — сказал он. — Я в это ввязываться не собираюсь.
Галину будто ошпарили. И она оставила разговор до утра. Пусть Алексей все обдумает, как следует. Но, вероятно, об этом не думал, раз так резко отнесся к этой ситуации, будто это случилось не с его дочкой. Галина поднялась и пошла в гостиную.
— Лёш, — она подошла ближе. — Но ты уже подумал, как помочь дочери?
— Я же сказал, — резко ответил он. — Даже думать не буду. Пусть сама выкручивается, если с матерью делили одного мужика.
— Ты вообще слышишь себя? — Галина не узнавала его голос. — Это твоя дочь!
— Вот именно, — отрезал Алексей. — Моя дочь влезла туда, куда не надо.
— Ну ты хоть с Колькой поговори, — почти умоляюще сказала она. — Он обязан нести ответственность.
Алексей усмехнулся.
— А чего мне с ним говорить? Ему всегда было одной женщины мало. Но из-за дочери я с ним ругаться не собираюсь. Наша дружба проверена временем.
— И это ты называешь дружбой? — голос Галины дрогнул. — Он опозорил твою дочь.
— Колька ни в чём не виноват, — холодно ответил Алексей. — Если у баб нет своей головы на плечах, пусть сами и расхлёбывают. Пусть Янка договаривается с матерью, как они будут делить мужика.
Эти слова стали последней каплей. Галина смотрела на мужа и понимала: перед ней чужой человек. Не тот, в кого она когда-то влюбилась на набережной. Не тот, ради которого шла наперекор матери. Этот человек был пуст внутри, и эта пустота пугала.
Она ушла в спальню, закрыла дверь и села на край кровати. В голове крутилась ещё одна мысль, страшная, от которой холодело внутри: а если что-то случится с Сеней? Если их сын окажется в беде, в сложной ситуации… Встанет ли Алексей на его защиту? Или так же скажет: «У него своя жизнь»?
Ответ напрашивался сам собой, и от этого становилось ещё страшнее.
Галина понимала: она ничего больше не может сделать. Она не сможет изменить Алексея, не сможет заставить его стать отцом, если он сам этого не хочет. Оставалось только одно: смириться. Принять, что её жизнь сложилась именно так. Принять, что иногда любовь — это не спасение, а испытание, которое приходится нести молча.
