— Опять до полуночи сидел, да? — голос Татьяны дрогнул, но не от злости — от усталости. — Ну и что теперь? Завтра в сад пойдёт с кругами под глазами, а я опять слушай воспитательницу…
Михаил потянулся к чашке, в которой уже остыл кофе. Отпил глоток, криво улыбнулся.
— Ну, не каждому дано уснуть в девять, как пионеру.
— А каждому дано включать мультики на всю громкость в полдвенадцатого?! — Татьяна резко хлопнула ложкой по столу. — Мне завтра в шесть вставать. Или я теперь тут прислуга?
Он пожал плечами.
— Тань, ну ладно тебе. Каникулы были, расслабились.
— Каникулы у ребёнка, а не у тебя! — она встала, не глядя на него, и пододвинула кастрюлю к плите. — «Расслабились»… Ты, может, забыл, но дети потом неделю в себя приходят. Спать не хотят, капризничают.
Михаил посмотрел на серое окно — за стеклом тянулся тугой январский вечер, с коротким днём и тусклым небом. В доме было тихо, только стиральная машина гудела в ванной.
— Ты как будто на допросе, честное слово, — пробурчал он. — Вечно претензии.
— Претензии? — она повернулась к нему и поджала губы. — А как это ещё назвать, если я с утра бегаю, кашу варю, собираю, везу, а вечером прихожу — тут хаос?
Он хотел что-то ответить, но она уже повернулась к мойке. Капал кран — противный, ровный звук кап… кап… кап…
— Починишь когда-нибудь? — спросила она тихо.
— Починю, — отмахнулся он. — Не сейчас.
— Конечно, — усмехнулась она. — У тебя «сейчас» уже два месяца как не наступает.
Он вздохнул, открыл телефон, пролистал новости. Она заметила, но промолчала. Он сначала полистал, потом встал, надел свитер и пошёл в комнату.
— Ага, ушёл, — прошептала она. — Как всегда.
Через пару часов, ближе к полуночи, сын вскрикнул во сне. Татьяна поднялась первая, побежала к нему. Михаил сделал вид, что не слышит.
— Ш-ш-ш, малыш… — она гладила по голове сонного мальчика. — Всё, всё, уснуло кино, спи.
Он приоткрыл глаза:
— Мам, а завтра тоже мультики?
— Завтра — садик. — Она улыбнулась устало, поцеловала сына в волосы. Запах шампуня смешался с запахом затхлой детской пижамы.
Когда она вернулась на кухню, кофе остыл окончательно. Кружка стояла в том же месте, где её оставил Михаил.
Она уронила ладони на столешницу. Слушала капанье воды. Потом шум в комнате — он перевернулся на другой бок. И вдруг… резкий скрип половиц.
— Чего ты, не спишь? — спросила она, подсознательно надеясь на разговор.
— А что толку? — ответ прозвучал из темноты. — Всё равно найдёшь к чему прицепиться.
— Значит, я придираюсь, да? — тихо, почти шёпотом. — Не то, что целыми днями всё на мне.
— Ты сама всё на себя тащишь. Никто не заставлял.
Она замерла. Потом шагнула ближе, облокотилась о дверной косяк.
— А ты бы потащил, если б я не тащила?
Он пожал плечами, даже не взглянув на неё.
— Не знаю. Может быть.
— Может быть, — повторила она, и голос вдруг стал глуже. — А знаешь, Миш, я, наверное, тоже больше не знаю.
Утром хлопнул дверной замок — он ушёл на работу. Она стояла в халате, глядя на скрипнувшую форточку. На окне появилась полоска инея.
Мальчик не хотел вставать. Капризничал, ревел, не ел кашу. Она не кричала — просто стояла рядом и сглатывала горечь.
— Мам, а где папа?
— На работе.
— Опять?
Она только кивнула.
В садик они вышли почти в девять. Мороз щипал пальцы, дыхание шло паром. Возле калитки стояла соседка — с термосом в руках.
— Ох, Татьяна, не выспался мальчик?
— Как-то так, — ответила она, натянув шарф повыше.
Вечером, когда она вернулась домой, квартира встретила тишиной и запахом остывшего борща. На столе — записка: *«Ушел к Юрке смотреть матч. Не жди».*
Она молча положила листок в раковину. Открутила кран — кап в кап совпал со стуком сердца.
— Ну и смотри, — прошептала она, — хоть всю жизнь там сиди.
Позже, когда всё стихло, она села на кухне, обхватив голову руками. Вспомнила, как сын утром сказал: *«Папа опять?»*
И вдруг стало обидно не за себя — за ребёнка.
Ночью он снова заплакал. Она подбежала — тот же сон, те же слова: *«Мама, мультики…»*
— Хватит тебе тех мультиков, малыш, — сказала Татьяна. — Теперь всё по-другому будет.
И будто впервые поверила этим словам.
Следующим утром Михаил вернулся, словно ничего не случилось.
— Ты что, злая такая? — спросил он, снимал куртку. — Я ведь вчера просто…
— Просто, — перебила она. — Просто не предупредил. Просто опять бросил нас. Просто не видел, как сын ночью плакал.
Он фыркнул:
— Да ты раздуваешь из мухи…
— Да? — она подошла ближе. — А если бы я ушла? Без слов? Ночью. Куда глаза глядят. Тоже «муха»?
Он молчал. Она смотрела прямо, впервые не отводя взгляда.
Секунда, вторая, третья — на кухне повисла тишина. Только гул стиральной машины и привычный скрип половиц.
— Тань, давай не устраивать драму, — наконец выдохнул он. — Сын уснёт, потом поговорим.
— Мы поговорим, — сказала она. — Но уже по-другому.
Он посмотрел непонимающе.
Она шагнула к окну, отдёрнула занавеску — серое небо легло на подоконник густым светом.
— Знаешь, Миш, я, наверное, устала. Не от тебя даже. От этой бесконечности, где всё — «потом».
Он хотел подойти, но не решился.
— Усталость пройдёт, — произнёс тихо.
— Нет, Миш. — Она повернулась. — Эта — не пройдёт.
Она сказала это без злости. Просто как факт. И в ту секунду в нём будто что-то дрогнуло — еле заметно.
Позже, когда сын заснул, она нашла в телефоне сообщение. Не от него.
«Татьяна, давно хотела написать. Помнишь, как вы искали няню? У меня есть кое-что… Лучше тебе знать первой.»
Она перечитала трижды — ощущая, как между строк зреет тревога.
Потом, не включая света, прошла к окну, посмотрела во двор — серый, заснеженный, будто чужой.
И казалось, что за каждым окном кто-то дышит в полголоса, боится слова сказать.
Телефон мигнул снова. Новое сообщение.
«Фото пришлю завтра. Только не пугайся.»
Она вдруг почувствовала, как ноги становятся ватными.
Что-то в груди холодно сжалось.
— Фото? — прошептала она. — Что за фото?..
Кап кап кап — кран не умолкал, словно отсчёт.
Она закрыла лицо руками. И поняла: завтра уже ничего не будет как прежде.
Утро началось как обычно — будто ничего не произошло. Только в голове звенела пустота, а в телефоне — то самое сообщение.
Татьяна посмотрела на экран — коротко: *«Не отвечай. Просто дождись».*
От кого оно? Старое знакомое имя — Лена, бывшая коллега. Они не общались давно, с тех пор как Михаил попросил «не таскать сплетни в дом».
Она положила телефон и пошла в ванную. В зеркале — усталые глаза, бледная кожа, чуть дрожащие пальцы.
Вода текла слишком холодная, но она не стала добавлять горячей.
— Мам, садик сегодня? — донеслось из комнаты.
— Будет, — ответила она, натягивая халат. — И кашу поешь.
***
Михаил надел куртку, пил крепкий чай.
— Вечером, может, к родителям заедем? — сказал он будто между прочим.
— Не уверена, — она ответила спокойно. — Посмотрим.
Он пожал плечами, будто и не заметил, как в её голосе исчезли привычные покорные интонации.
Когда он ушёл, она включила телефон — там новое сообщение.
«Фото загружено. Смотреть только если готова».
Сердце застучало громко, но Татьяна нажала.
На экране — кафе, тёплый свет. Михаил. Напротив — молодая женщина с рыжими волосами, смеётся. Рука на его руке.
Дата снимка — неделю назад.
Она села. Не плакала. Просто долго сидела, глядя в экран, пока телефон не погас.
— Ну вот и всё, — тихо сказала сама себе.
На кухне пахло вчерашним борщом и чем-то кислым. С скрипом открыла окно — морозный воздух вломился в квартиру. Она стояла и дышала им — холодом, чистотой, ясностью.
***
К обеду позвонила Лена.
— Прости, не могла молчать, — сказала она виновато. — Я видела их пару раз… Думала, вдруг просто… коллега…
— Спасибо, — перебила Татьяна. — Всё правильно, что сказала.
— Ты как?
— Спокойно. Даже странно спокойно.
Затем вышла на балкон. Внизу шёл мальчик с зелёным портфелем, точь‑в‑точь как у её сына. Ветер был ледяной, но она не чувствовала холода.
***
Когда Михаил вернулся, в квартире пахло жареным луком и горячим чаем. Татьяна ставила на стол тарелки — руки не дрожали.
— Ты что, решила праздник устроить? — спросил он, снимая куртку.
— Можно и так сказать, — улыбнулась она спокойно.
Он уселся, включил телевизор. Она — напротив, подперев подбородок ладонью.
— Миш… а если бы я сделала то же самое — сидела с кем‑то в кафе, смеялась, держала за руку… как бы ты это назвал?
Он резко поднял голову.
— Что за вопросы с утра? Ты о чём вообще?
— Просто спрашиваю. Любопытно.
Он растерялся.
— Ты что‑то придумала…
Татьяна положила перед ним телефон. Фото на экране.
Молчание. Только телевизор гудел — реклама лекарств и кашлей.
— Это… — начал он, но не закончил.
— Не трудись, — перебила. — Я уже всё поняла.
— Таня… да там ничего такого…
— Да, — кивнула она, — для тебя — «ничего такого». Для меня — всё.
Он замолчал. Привычно ждал, что она заплачет, вздохнёт, уйдёт на кухню, как всегда. Но она сидела неподвижно. Как будто его слова проходили мимо.
— Может, поговорим вечером? — произнёс он тише.
— Нет, Миш. Мы поговорим сейчас.
***
Она в первый раз позволила себе сказать всё, что копилось годами. Без крика — просто спокойно, по пунктам: усталость, одиночество, безучастие, ложь.
Он пытался перебить, оправдаться, но она не остановилась.
Когда закончила, Михаил сидел, глядя в пол.
— Не думал, что ты вот так… — тихо сказал он.
— Я тоже не думала. Но больше не могу жить «потом».
Он встал, прошёлся по кухне, провёл рукой по волосам. Потом вдруг выдохнул:
— И что теперь? Развод, да?
— Посмотрим, — ответила она. — Дай мне пожить пару дней одной.
Он хотел возразить, но увидел её взгляд — и замолчал.
***
Ночью Татьяна не спала. Слышала, как он возится в спальне, собирает вещи. Скрип половиц будто подтверждал: всё по‑настоящему.
Она сидела с чашкой остывшего кофе. Думала не о нём — о себе. О том, как давно не было ощущения, что она свободна распоряжаться хотя бы одним вечером своей жизни.
Под утро уснула прямо за столом. Проснулась от тишины. Михаила уже не было. На столе — бумажка: *«Уезжаю на время. Позвони, когда остынешь».*
Она улыбнулась. Не зло. Просто легко, как бывает после долгой болезни, когда наконец перестаёт болеть.
***
Прошла неделя.
Она устроила сына в кружок рисования, сама подала заявление на заочную учёбу — фельдшер с высшим образованием больше зарабатывает.
Вечером иногда звонила Лене — просто поболтать.
Михаил звонил дважды. Сначала спросил о сыне, потом — «можно приехать поговорить». Она ответила:
— Не сегодня. И, может, не завтра.
Он помолчал, потом коротко:
— Понял.
***
Однажды вечером Татьяна возвращалась из магазина — руки заняты пакетами, снег скрипел. В подьезде пахло мокрой шерстью и хлоркой. У лифта — сосед, тот самый, что всегда здоровался через слово.
— О, Татьяна, не замёрзли? Помочь?
— Нет, спасибо, сама.
Он подхватил один пакет всё‑таки, поднял на этаж.
— Спасибо, — она улыбнулась.
— Да не за что, — смущённо сказал он. — Вы всё одна теперь?
— Похоже, да.
Между ними возникла короткая пауза. Неловкая, но не неприятная. Он замялся:
— Если что — мой номер знаете.
Она кивнула. И почему‑то впервые за долгое время почувствовала, как внутри стало тихо.
***
Когда вечером сына уложила спать, включила стиральную машину — гул, белый шум. Села у окна. Снаружи падал первый плотный снег.
На подоконнике — тот самый телефон. Вибрировал.
*«Может, встретимся? Хочу поговорить».* От Михаила.
Она долго смотрела на сообщение.
Рука не потянулась к экрану.
Вместо этого она выключила телефон, налила себе чай и открыла окно.
Холод ворвался в комнату, шевельнул занавеску.
Татьяна стояла, глядя вниз — серый двор, редкие фонари, следы на снегу. Ни один не шёл в её дверь.
И вдруг — негромкий стук. Один. Второй.
Она обернулась. Сначала подумала — дочь соседки. Но на пороге стоял Михаил. Без куртки, с растерянным лицом.
— Я всё понял, — сказал он. — Поздно, наверное. Но понял.
Тишина сгущалась, только краны кап‑кап отсчитывали секунды.
Она медленно подошла к двери, глядя прямо.
— Скажи это не мне, — тихо произнесла, — себе скажи.
Он опустил глаза.
Она стояла спокойно, ни злости, ни жалости. Только спокойная прозрачная ясность — как тот утренний мороз за окном.
Дверь между ними закрылась мягко, но окончательно.
И впервые в доме стало по‑настоящему тихо.***
