Аэропорт пах кофе, тревогой и далёкими странами. Анна стояла у огромного панорамного окна, за которым на летном поле суетились трапы и багажные тележки, и пыталась унять лёгкую дрожь в коленях. Не от страха полёта — она была заядлой путешественницей — а от предвкушения. Через десять минут должен был приземлиться рейс из Москвы, на котором летел Сергей. Их первый совместный отпуск. Неделя в Барселоне.
Они познакомились полгода назад на курсах испанского языка. Сергей, высокий, с седеющими висками и умными, чуть насмешливыми глазами, выделялся среди слушателей. Он говорил об архитектуре Гауди с таким знанием дела, будто лично консультировал архитектора, шутил очно и метко, и при этом в его манерах была какая-то старомодная, почти рыцарская галантность. Когда он пригласил её в театр, а потом на ужин, Анна, сорокатрёхлетняя успешная арт-менеджер, давно махнувшая рукой на романы, почувствовала забытое волнение. Он казался воплощением той самой зрелой, состоявшейся мужественности: умный, независимый, холостой — «свободный художник», как он сам себя называл, работающий удалённо консультантом по IT. Когда он предложил поехать вместе в Испанию, Анна согласилась без колебаний. Это был шанс. Шанс на что-то новое, настоящее.
Рейс объявили. Анна, поймав своё отражение в стекле — подтянутая, в удобных и стильных дорожных брюках и лёгком свитере, — улыбнулась себе. Всё будет отлично.
Первые трещины появились ещё в зоне получения багажа. Сергей вышел из потока пассажиров, потрясающе элегантный в своём бежевом летнем костюме, с одной лишь дорожной сумкой через плечо. Он обнял Анну, поцеловал в щёку, сказал что-то лестное про её вид, но в его объятиях было что-то… пассивное. Как будто он сам был багажом, который нужно забрать.
Они подошли к ленте. Через несколько минут на ней, как по заказу, проплыла его чемоданная сумка, белая, довольно крупная. Анна автоматически сделала шаг вперёд, чтобы снять её, но вовремя остановилась. Это ведь его багаж. Она отступила назад, ожидая, что Сергей проявит инициативу.
Он не двигался. Стоял, заложив руки в карманы, и смотрел на проплывающую сумку как на экспонат в музее. Его взгляд был отстранённым, даже слегка скучающим.
— Серёж, там твой чемодан проплывает, — наконец не выдержала Анна.
Он повернул к ней голову, и на его лице мелькнула не то чтобы досада, а скорее удивление, как будто она указала на что-то совершенно незначительное.
— Ага, вижу, — сказал он и… продолжил стоять.
Сумка сделала ещё круг. Анна почувствовала, как внутри у неё что-то натягивается, как струна.
— Ты не возьмёшь его?
— Возьму, возьму, — отозвался он, не двигаясь с места. — Сейчас, когда люди разойдутся, не толкаться же.
«Он ждёт, чтобы я это сделала», — промелькнула у неё острая, как игла, мысль. Но нет, она ошибается. Просто он не торопится. Расслаблен. Она отвернулась, делая вид, что ищет в сумочке телефон, и через минуту периферийным зрением увидела, как Сергей, наконец, ленивым жестом снял свою ношу с ленты. Но в воздухе между ними уже повис невидимый осадок.
В такси он молча устроился на заднем сиденье, откинулся на спинку и тут же достал телефон, надев наушники. Анна, сидевшая посередине, почувствовала себя таксисткой-переводчиком. Она объясняла водителю адрес отеля, договаривалась о цене, поскольку счётчик был «внезапно сломан», отвечала на его вопросы о погоде. Сергей смотрел в окно на мелькающие пальмы, изредка комментируя:
— О, смотри, похоже на наш спальный район. Только пальмы вместо берёз.
— Сергей, ты не мог бы помочь? Водитель спрашивает, по платной трассе ехать или по центру?
Он медленно, будто через силу, снял один наушник.
— А? Ну, как хочешь. Мне всё равно. Я тут впервые.
Анна стиснула зубы. «Как хочешь». Эти слова стали лейтмотивом их первой половины дня. В отеле, когда выяснилось, что лифт не работает и до их этажа на четвёртом надо подниматься пешком, Сергей, вздохнув, взял свою сумку и пошёл вперёд, не оглядываясь, оставив Анну тащить свой чемодан и дамскую сумку. Он не предложил помощь. Он даже не заметил, что она отстаёт.
Номер был небольшим, но уютным, с балконом, выходящим в узкий, шумный переулок. И тут началось самое интересное. Сергей, осмотрев помещение, поморщился.
— Шумно, — заявил он. — Я не смогу спать. Нужно просить другой номер.
— Сергей, мы в центре города. Здесь везде будет шумно, — попыталась возразить Анна.
— В том отеле, что я смотрел в интернете, были номера во двор, — парировал он, уже лёжа на кровати и уставившись в потолок. — Ты же бронировала. Почему не взяла тихий?
Анна почувствовала, как кровь приливает к лицу. Она бронировала, да. Искала оптимальный вариант по цене и расположению. «Тот отель» стоил в два раза дороже.
— Ты заранее мог сказать о своих предпочтениях, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
— Я думал, это само собой разумеется, — пожал он плечами. — Ну, давай решай. Как знаешь.
В итоге она полчаса провела на ресепшене, пытаясь объяснить ситуацию на ломаном испанском. Сергей всё это время лежал на кровати и листал ленту новостей. Когда она вернулась, сообщив, что им могут предложить номер на две ночи позже, он хмыкнул:
— Ну вот, опять заморочки. Лучше бы сразу всё правильно сделали.
Вечером они всё же вышли погулять. Барселона встретила их тёплым, пряным ветром с моря, гомоном туристов и волшебной, подсвеченной золотом и синевой, архитектурой. Анна, забыв на время дневные дрязги, вдыхала этот воздух полной грудью, стараясь поймать камерой причудливые изгибы домов Гауди. Сергей шёл рядом, брюзжа:
— Народу как сельдей в бочке. И что смотреть? Какие-то кривые дома. В Праге готика куда интереснее.
— Но это же уникально! — воскликнула Анна.
— Уникально… — повторил он скептически. — Ну, если ты так думаешь.
Они сели в небольшом тапас-баре. Анна, взяв меню, начала с интересом изучать его, пытаясь вспомнить слова с курсов.
— Что будешь брать? — спросила она Сергея.
— Не знаю. Что тут есть нормального? Не люблю я эту ихнюю ветчину и оливки. Закажи ты что-нибудь, а я посмотрю.
И она заказывала. На двоих. Объясняя официанту, что им можно, а что нет. Сергей сидел, откинувшись на спинку стула, и смотрел по сторонам, изредка вставляя: «Только без этого острого соуса, а то у меня изжога», или «Спроси, свежие ли тут мидии».
Вернувшись в отель, Анна, смертельно уставшая, свалилась на кровать. Её спина гудела от напряжения, не физического, а того, что копится от постоянного внутреннего сопротивления. Она смотрела на потолок и думала: «Неужели вся поездка будет такой?» Рядом Сергей, уже приняв душ, стоял перед зеркалом и разглядывал свою рубашку, которую достал из чемодана.
— Анна, посмотри, она вся помятая. Ты не могла аккуратнее сложить?
Она приподнялась на локте.
— Сергей, это твой чемодан. Ты сам её складывал.
— Ну, женщина всегда лучше разбирается в этих вещах, — произнёс он, как нечто само собой разумеющееся. — Не могла бы погладить? В номере вон гладильная доска есть.
В груди у Анны что-то ёкнуло и разлилось холодным, ясным гневом. Не истеричным, а спокойным и безжалостным. Она медленно села на кровати.
— Сергей, у тебя есть руки. Ты взрослый человек. Ты прекрасно справишься.
Он обернулся к ней, и на его лице появилось выражение искреннего, почти детского недоумения и обиды.
— Это же так сложно для тебя? — спросил он, и в его голосе звучали нотки упрёка, будто она отказывала ему в жизненно важной услуге. — Я же устал с дороги.
Это был момент истины. В этой фразе, в этой позе вечно обижающегося мальчика, она увидела всё. Не просто лень или неорганизованность. Глубокую, въевшуюся в кости незрелость. Ожидание, что мир, а в частности женщина рядом, будет обслуживать его комфорт. Мама, которая когда-то складывала, стирала, готовила, решала проблемы, а потом, наверное, первая жена, которую он бросил «за непонимание». А теперь она.
— Нет, Сергей, это не сложно, — сказала она тихо, но так, что каждое слово падало, как камень. — Это не моя обязанность. Я здесь тоже отдыхаю. Я не горничная. И не твоя мама. Если тебе нужна глаженая рубашка — вон доска, вон утюг. Или сходи в химчистку при отеле.
Он побледнел. Потом его лицо залила краска. Он молча снял рубашку, швырнул её в угол и, надев футболку, вышел на балкон, громко хлопнув дверью.
Анна не побежала за ним. Она легла и закрыла глаза. Внутри была пустота, но странно спокойная. Гнев улёгся, оставив после себя горькую, но трезвую ясность. Она увидела Сергея. Настоящего. Не умного собеседника с курсов, а пятидесятилетнего ребёнка, запертого в теле взрослого мужчины. И поняла, что этот отпуск не спасёт и не изменит ничего. Он — законченный продукт системы, где за него всё всегда делали другие.
Последующие дни прошли в новом, ледяном режиме. Анна перестала предлагать, советовать, брать на себя. Она составляла свой маршрут, спрашивала: «Я иду в парк Гуэль. Ты со мной?» Если он соглашался, он плелся сзади, вечно ноющий: «Далеко, жарко, неинтересно». Если оставался в отеле, то к её возвращению обиженно молчал. Они ели в разных местах — она в уютных кафе, пробуя местную кухню, он в первом попавшемся фастфуде, где «хоть понятно, что дают». Общих тем не осталось. Молчание в номере стало густым, как кисель.
За два дня до отъезда Анна, уже смирившись с полным провалом поездки, решила в последний раз посетить одно место, о котором давно мечтала — маленький музей-мастерскую забытого каталонского художника в старом районе. Она даже не стала приглашать Сергея. Просто утром собралась и вышла.
Мастерская оказалась волшебным местом — тихим, наполненным светом и полузаконченными холстами. Анна задержалась там надолго, разговаривая с пожилым смотрителем, который оказался племянником самого художника. Она купила небольшую литографию и, вдохновлённая, вышла на улицу, чувствуя, что этот день всё же удался.
И тут её ждал сюрприз. На скамейке напротив, под цветущим апельсиновым деревом, сидел Сергей. Он не выглядел обиженным. Он выглядел… потерянным. Увидев её, он недовольно нахмурился, но встал и пошёл ей навстречу.
— Я тебя искал, — сказал он без предисловий. — У меня… проблема.
— Какая?
— Я… потерял ключ от номера. И телефон сел. И кошелёк, кажется, вытащили в метро.
Анна смотрела на него и чувствовала не злорадство, а бесконечную, вселенскую усталость. Даже свою катастрофу он устроил так, что решать её опять придётся ей. Но что-то в его глазах было новым — не обида, а настоящий, животный страх. Он был как ребёнок, заблудившийся в лесу.
Она вздохнула.
— Пойдём в отель. Объясним ситуацию. Документы-то при тебе?
— Паспорт в сейфе, — пробормотал он. — А так… ничего.
По дороге он молчал. В отеле Анна, снова взяв на себя роль переводчика и переговорщика, смогла убедить администратора выдать дубликат ключа после проверки паспорта. Сергея попросили подождать в лобби. Он сидел, сгорбившись, и грыз ногти — жалкое, беспомощное зрелище.
Когда всё уладилось и они поднимались в номер, Сергей неожиданно заговорил, не глядя на неё:
— Ты права. Я… я козёл.
Анна молчала.
— Я просто… Я не знаю, как это по-другому. Всю жизнь за меня всё делали. Мама, потом Наташа… Я думал, это так и должно быть. Что мужчина — он для большого, а вся эта бытовуха… это не мужское дело. А когда ты сказала про рубашку… Мне стало стыдно. Потому что я и правда не знаю, как правильно гладить. Мама всегда говорила: «Не лезь, сынок, испортишь». И я не лез.
Он говорил тихо, с трудом подбирая слова, и впервые за всю поездку это был не монолог уверенного в себе человека, а исповедь запутавшегося.
— Я думал, с тобой будет по-другому. Ты сильная, умная, самостоятельная. Я думал… я буду рядом с такой — и сам таким стану. А получилось… как всегда.
Они вошли в номер. Анна села на кровать, чувствуя, как глыба льда внутри начинает таять, но не до конца.
— Сергей, ты можешь стать другим. Если захочешь. Но для этого нужно перестать ждать, что кто-то придёт и всё сделает за тебя. Начать с малого. Самому сварить кофе. Самому купить билет. Самому погладить свою чёртову рубашку, в конце концов. Это не «не мужское дело». Это дело взрослого человека.
Он кивнул, глядя в пол.
— А ты… ты ещё можешь со мной… не как с нянькой? — спросил он, и в его голосе была неуверенная, детская надежда.
Анна задумалась. Слишком много было испорчено. Слишком глубоко зашло разочарование.
— Я не знаю, Сергей. Но… у нас есть ещё день. Давай попробуем прожить его по-новому. Ты будешь принимать решения. Сам. Сможешь?
Последний день их отпуска был странным, но удивительно мирным. Сергей, стиснув зубы, сам заказал такси до аэропорта, сам разобрался с регистрацией на рейс (Анна стояла в стороне, готовая помочь, но не вмешиваясь), сам нёс свою сумку. Он делал это неуклюже, нервно, постоянно оглядываясь на неё за подтверждением, но ДЕЛАЛ. В самолёте он не лёг спать, а сидел, сжав подлокотники, и смотрел в иллюминатор.
— Спасибо, — сказал он перед посадкой, уже на родной земле, у багажной ленты, где он на этот раз первым схватил свой чемодан.
— За что? — удивилась Анна.
— За то, что не стала моей мамой. Даже когда я очень этого хотел.
Они не стали договариваться о встрече. Поняли, что их дороги разошлись. Но когда Анна, уже дома, разбирала вещи, она нашла на дне сумки свёрток. В нём была та самая литография из мастерской и записка, написанная корявым, неуверенным почерком: «Анна, это для тебя. Я сам купил. Попросил того деда написать по-русски «спасибо». Получилось криво, но я старался. Спасибо за урок. Сергей».
Она поставила литографию на полку. Она была не идеальной, но в ней была своя, особенная ценность. Ценность первого, неуверенного шага. Анна поняла, что её отпуск всё же не прошёл зря. Она не нашла любовь. Но, возможно, помогла одному человеку сделать крошечный шаг из уютной, душной клетки детства навстречу своей, пусть и запоздалой, взрослости. А это, в конце концов, тоже немало.
