Ссора вышла глупой и какой-то особенно обидной, из тех, после которых долго не можешь понять, с чего всё началось. Валентин и сам потом не сумел бы толком объяснить, в какой момент слова стали резкими, а тишина между ними тяжелой, как свинец. Маша сначала молчала, потом вдруг резко сняла с вешалки куртку, бросила в сумку телефон и документы и, не глядя на него, сказала:
— Я поеду к маме. Нам нужно пожить отдельно.
Дверь захлопнулась негромко, почти аккуратно, но именно эта аккуратность ударила сильнее любого хлопка. Валентин остался стоять посреди кухни, где на плите остывал недоваренный суп, а на столе лежали его рабочие бумаги, разложенные, как всегда, по порядку. Всё было на своих местах, кроме жены.
Первую ночь он не спал вовсе. Потом была вторая, третья ночь. Он звонил Маше, она не брала трубку. Писал короткие сообщения, стараясь не оправдываться и не обвинять, в ответ приходило сухое: «Мне нужно время». На четвертый день Валентин не выдержал и поехал к тёще.
Наталья Ивановна открыла дверь не сразу. Услышав, кто пришёл, она помолчала за дверью, будто решая, стоит ли вообще открывать. Наконец щёлкнул замок.
— Здравствуйте, — сказал Валентин, неловко переступая порог. — Я к Маше.
Тёща окинула его внимательным, слишком спокойным взглядом.
— Маши нет, — ответила она и посторонилась, но в квартиру не пригласила. — Она уехала.
— Куда? — растерялся он. — Вы же сказали, что она у вас.
— Была. А теперь уехала отдыхать в Турцию.
Слово «Турция» прозвучало неожиданно, почти нелепо. Валентин даже усмехнулся от удивления.
— В Турцию?.. — переспросил он. — Простите, а… на какие деньги?
Он не собирался задавать этот вопрос вслух, но он вырвался сам собой. В голове тут же закрутились цифры: коммуналка, кредит, помощь матери, отложенные «на потом» планы. Путёвка в Турцию никак не вписывалась в их семейный бюджет.
Наталья Ивановна поджала губы.
— Нашла, — коротко сказала она. — Это уже не твоё дело, Валентин.
Он хотел что-то возразить, объяснить, что он муж, что имеет право знать, но вдруг почувствовал себя лишним и неуместным, будто пришёл не туда и не вовремя. Взгляд тёщи стал холоднее.
— Если ты думаешь, что я стану отчитываться перед тобой, ты ошибаешься, — добавила она. — Маша взрослая женщина.
Валентин кивнул, чувствуя, как внутри поднимается тупая тревога. Он ещё постоял секунду, потом неловко попрощался и вышел на лестничную площадку. Дверь за его спиной закрылась так же тихо, как несколько дней назад закрылась дверь его собственной квартиры.
Спускаясь по ступенькам, он ловил себя на том, что злится не столько на Машу, сколько на собственное непонимание. Всё происходящее казалось ему чужим, неправильным, будто жизнь внезапно свернула не туда, а он этого поворота не заметил.
Он вышел из подъезда и машинально потянулся за сигаретами. Курил он редко, в основном в такие моменты, когда мысли путались, а внутри нарастало ощущение, будто тебя выбросили за борт собственной жизни. Валентин остановился у облезлой скамейки возле дома Натальи Ивановны, закурил, сделал глубокую затяжку и тут же закашлялся. Дым обжёг горло, но именно это немного привело его в чувство.
В голове царил беспорядок. Турция. Деньги. Ложь или полуправда, он уже не понимал, где именно его обманули. Он знал Машу много лет и никогда бы не подумал, что она способна вот так молча, внезапно уехать, ничего не объяснив. И всё же факты упрямо складывались в неприятную картину.
— Валя?
Он вздрогнул и обернулся. Рядом стоял Семён, мужчина лет сорока пяти, из соседнего двора. Они были знакомы шапочно: здоровались, иногда перекидывались парой слов у магазина или на парковке, но не больше. Семён выглядел немного помятым, как человек, которого жизнь давно не баловала, но глаза у него были живые и внимательные.
— Сигаретки не найдётся? — спросил он, слегка кивнув на пачку в руках Валентина.
— Да, конечно, — ответил тот и протянул пачку.
Семён закурил, сел на скамейку и жестом пригласил Валентина присесть рядом. Несколько секунд они молчали, глядя на проезжающие мимо машины. Валентин не собирался ни с кем разговаривать, но одиночество вдруг стало невыносимым, и присутствие другого человека оказалось странно утешительным.
— Что-то ты неважно выглядишь, — заметил Семён. — Проблемы?
— Да так… семейные, — уклончиво ответил Валентин.
Семён хмыкнул, стряхнул пепел.
— Семья… это да. Самое больное место.
Он помолчал, будто раздумывая, стоит ли продолжать, потом вдруг сказал:
— Ты ведь Машин муж?
Валентин напрягся.
— Да. А что?
Семён неловко поёрзал на скамейке, словно ему стало неудобно.
— Слушай, я не знаю, стоит ли тебе это говорить… — начал он. — Может, и не моё дело. Но раз уж мы встретились…
— Говорите, — резко сказал Валентин. — Я уже и так ничего не понимаю.
Семён вздохнул.
— Я вчера Машу видел с чемоданами и не одну.
У Валентина внутри что-то оборвалось.
— С кем? — тихо спросил он, хотя ответ уже угадывался.
— С Ильёй. Ну, художник такой, ты, может, слышал. Он тут кафе оформлял, на углу. Большой заказ, хорошие деньги. Сам хвастался, что гонорар получил приличный.
Имя ударило неожиданно сильно. Валентин знал Илью, не близко, но знал. Высокий, уверенный в себе, всегда с легкой улыбкой человека, которому всё удаётся.
— Они куда-то уехали? — спросил он, чувствуя, как голос предательски садится.
— Уехали, — подтвердил Семён. — Я своими глазами видел. Вышли из подъезда, чемоданы в багажник, сели в одно такси и поехали. Я ещё подумал тогда… странно всё это.
Валентин молчал. Слова Семёна звучали отчётливо, ясно, без всякой двусмысленности. Сомневаться не приходилось. Всё вдруг встало на свои места: и деньги, и Турция, и холод Натальи Ивановны.
— Прости, если зря сказал, — добавил Семён. — Может, тебе и не нужно было знать.
— Нет, — выдавил Валентин. — Спасибо. Я должен был это услышать.
Они докурили молча. Семён вскоре поднялся, кивнул и ушёл по своим делам. Валентин остался сидеть один, с погасшей сигаретой в пальцах и тяжёлым, почти физическим ощущением потери.
К тёще он возвращался уже с другим чувством не с растерянностью, а с холодной, упрямой решимостью. Внутри будто что-то окаменело. Валентин шёл быстро, почти не замечая ни дороги, ни людей, и лишь одна мысль стучала в висках: он должен услышать правду из первых уст.
Наталья Ивановна открыла дверь сразу, словно ждала его.
— Я ненадолго, — сказал Валентин, не заходя в квартиру. — Наталья Ивановна, скажите прямо: Маша с Ильёй уехала?
Тёща посмотрела на него внимательно, будто взвешивая что-то внутри себя. Потом кивнула.
— Да, — спокойно ответила она. — С Ильёй.
Он вздохнул, хотя сам не заметил, что задерживал дыхание.
— И…в Турцию?
— Да. Они поехали отдыхать.
— Значит, всё это правда… — произнёс Валентин глухо. — А мне вы зачем сказали, что она просто уехала?
— Потому что ты всё равно не услышал бы раньше, — отрезала Наталья Ивановна. — Да и не твоё это уже дело.
Он вскинул голову.
— Как не моё? Я её муж.
— Был, — поправила она. — Маша подаёт на развод.
Эти слова ударили почти физически. Валентин сделал шаг назад и опёрся рукой о стену.
— За что? — спросил он тихо. — За что так… вдруг?
Наталья Ивановна вздохнула и неожиданно смягчилась.
— Ты знаешь, Валентин, я всегда к тебе хорошо относилась. Честно. Считала, что моей дочери повезло с мужем. Не пьёшь, работаешь, руки из правильного места растут. Чего ещё желать?
Она замолчала, потом продолжила уже другим, более жёстким тоном:
— Но ты изменился. Раньше смыслом твоей жизни была семья. Маша была для тебя на первом месте. А теперь что? Только работа, работа и ещё раз работа. Всё для кого-то, всё куда-то… но не для неё.
— Я же старался… — глухо возразил Валентин. — Я для нас…
— Для нас? — перебила тёща. — Или для своей матери? Ты хоть раз задумался, каково Маше быть вечно на втором месте? Ты живёшь так, будто обязан всем вокруг, кроме собственной жены.
Эти слова задели его больнее всего, потому что в них была правда. Он хотел возразить, оправдаться, но не нашёл слов.
— Так что не надо сейчас изображать удивление, — продолжила Наталья Ивановна. — Ты сам всё разрушил. Маша долго терпела.
Валентин молчал. Спорить было бессмысленно.
— Когда она вернётся? — спросил он наконец.
— Через неделю, — ответила тёща. — Забрать вещи.
Он заверил:
— Я поговорю с ней.
— Поговоришь, — согласилась Наталья Ивановна. — Только не надейся на чудо.
Он вышел из квартиры с ощущением пустоты. Теперь у него была дата, день, когда Маша вернётся. И до этого дня ему оставалось лишь ждать, прокручивая в голове слова тёщи, снова и снова понимая, как незаметно для себя он потерял то, что считал самым прочным в своей жизни.
День возвращения жены Валентин запомнил до мелочей. Он проснулся раньше будильника, долго лежал, глядя в потолок, и прислушивался к тишине квартиры. За эту неделю он так и не привык к одиночеству. Пустая чашка на Машиной стороне стола, её шарф на крючке в прихожей, запах её духов, который почему-то всё ещё держался в спальне, — всё напоминало о том, что было и чего, возможно, уже не будет.
Он репетировал разговор заранее. Продумывал слова, старался быть спокойным, не обвинять, не давить. Он понимал: если и есть шанс, то только через признание собственной вины.
Маша пришла ближе к вечеру. Дверь открылась, и Валентин вздрогнул от знакомого звука. Она вошла с чемоданом, загорелая, спокойная, будто немного чужая. Сняла куртку, поставила сумку у стены.
— Привет, — сказала она ровно.
— Привет… — ответил он и почувствовал, как пересохло во рту. — Нам нужно поговорить.
— Я знаю, — ответила Маша. — Говори.
Он смотрел на неё.
— Я был неправ, — начал Валентин. — Я погорячился тогда. Многое наговорил лишнего. Я… прости меня. Я привык думать, что делаю всё правильно, что стараюсь ради семьи. А на самом деле… я тебя не слышал.
Маша слушала молча, не перебивая, но в её взгляде не было ни боли, ни надежды, только усталость.
— Поздно, Валя, — сказала она наконец. — Ты просишь прощения сейчас, потому что тебе больно. А мне было больно всегда. Очень долго.
— Я могу измениться, — поспешно сказал он. — Я уже многое понял. Я готов всё исправить.
Она усмехнулась почти печально.
— Ты знаешь, в чём разница между тобой и Ильёй? — спросила она.
Валентин сжал кулаки, но промолчал.
— Он тоже работает, — продолжила Маша. — Много работает. Но заработанные деньги он тратит не на свою мать, не на вечные долги и обязательства, которые сам на себя взвалил. Он тратит их на жизнь. На себя. И на женщину, которая рядом с ним.
— Я помогал матери… — тихо сказал Валентин. — Она одна…
— А я? — перебила Маша. — Я тоже была одна. Только рядом с тобой, как с пустотой.
Она подошла к окну, на секунду отвернулась, потом снова посмотрела на него.
— Я долго надеялась, что однажды стану для тебя важнее всех. Но этого не случилось. Ты выбрал мать, даже не осознав этого.
— Значит, всё? — спросил он глухо.
— Всё, — спокойно ответила она. — Я подаю на развод. Домой я не вернусь.
Этих слов он ждал, но всё равно оказался к ним не готов. Внутри что-то оборвалось, и вместе с болью пришло странное, ясное понимание. Она была права.
Он думал о матери больше, чем о жене. Позволил ей управлять своей жизнью, своими решениями, своей семьёй. Сначала казалось, что так правильно, так нужно. А потом оказалось… поздно.
Маша взяла чемодан.
— Я заберу остальное потом, — сказала она на прощание.
Дверь закрылась, и Валентин остался один окончательно и бесповоротно. Теперь уже не было ни ссор, ни надежд, ни оправданий. Только тишина и осознание того, что власть над его жизнью он отдал сам. И вернуть утраченное уже невозможно.
