— Чёрт, опять капает. Ну сколько можно?
Я с досадой швырнула полотенце на пол, прямо в лужицу, натёкшую под раковиной. Ноябрь за окном выдался мерзкий: с неба сыпалась какая-то ледяная крупа, то ли снег, то ли дождь, а тут ещё и сифон под кухонной мойкой решил объявить забастовку.
— Сережа! — крикнула я в коридор. — Серёж, ты обещал прокладку поменять!
Тишина. Только холодильник утробно заурчал, включаясь, да ветер звякнул створкой форточки. Ах да, он же в гараж ушёл полчаса назад. Сказал, надо зимнюю резину проверить, «переобуваться» пора. Святое дело. У мужиков гараж — это не место для машины, это портал в другое измерение, где время течёт иначе, а проблемы растворяются в запахе бензина и старой ветоши.
Я вздохнула, вытирая руки о передник. Ждать его — это до вечера с тазиком бегать. Сама справлюсь. Газовый ключ у него там, в красном ящике, я знаю. Двадцать пять лет брака научили не только борщи варить, но и кран-буксу менять, если припрёт.
Накинула пуховик прямо на халат, сунула ноги в дутики. На крыльце меня встретил промозглый холод. Ветер тут же забрался за шиворот, сырой и колючий. Во дворе было серо, темнело теперь рано, в четыре часа уже хоть глаз выколи. Под ногами чавкала грязь вперемешку с первым, грязным снегом — противная слякоть, от которой никуда не деться до самого апреля.
Гараж у нас капитальный, пристроен к дому, но вход только с улицы. Сергей этим гордился. «Моя территория», — говорил.
Я подошла к железной двери. Она была приоткрыта — щёлочка сантиметров в пять, оттуда тянуло жёлтым электрическим светом и табачным дымом. Курит, зараза. Опять курит, хотя клялся врачу, что бросил.
Я уже взялась за холодную ручку, чтобы рвануть дверь и устроить разнос за сигареты и за забытый сифон, но замерла. Голос.
Сергей говорил по телефону. Громко, с той особой интонацией, которую я называла «деловой барин». Так он разговаривал только когда хотел казаться значительнее, чем есть.
— …да перестань ты паниковать, мам. Всё под контролем.
Я отдернула руку. Свекровь. Нина Петровна. Отношения у нас были ровные, как натянутая струна — не рвутся, но звенят неприятно.
— Ленка ничего не заподозрит, она в цифрах, как свинья в апельсинах, — хохотнул муж.
Меня словно ледяной водой окатило. Стою в этих дурацких дутиках, нос мёрзнет, а внутри всё оборвалось. Прижалась ухом к металлу. Холод пробивал через шапку, но я не чувствовала.
— Я ей сказал, что материалы подорожали. Кризис, санкции, туда-сюда… Она верит. У неё же глаза горят, она эту дачу десять лет ждала. Сейчас продаст свою родительскую двушку, деньги мне на счёт перекинет, типа, чтобы со строителями одним траншем расплатиться.
Пауза. Видимо, Нина Петровна что-то уточняла. Я слышала, как он затягивается — характерный свист вдоха.
— Мам, ну не учи учёного. Конечно, на тебя оформим участок. Я ей уже наплёл, что так безопаснее по налогам, типа у тебя льготы ветеранские. Она уши развесила. Подпишет доверенность, и всё. Квартиры нет, деньги у нас, земля на тебе. А если взбрыкнёт потом… ну, кому она нужна в полтинник без жилья? Поплачет и успокоится.
У меня подкосились ноги. Я схватилась за шершавую кирпичную стену, чтобы не сползти в эту ноябрьскую грязь.
Двушка. Квартира моих родителей. Папы не стало пять лет назад, мамы — в прошлом году. Я берегла эту квартиру как зеницу ока. Мы с Сергеем договорились: продаём её, добавляем накопления и строим хороший загородный дом. Чтобы и нам старость встретить, и детям с внуками было куда приехать. Я мечтала об этом доме. Я чертила планировки, выбирала плитку, спорила с ним до хрипоты про цвет крыши…
— Да люблю я её, люблю, — голос мужа стал раздражённым. — При чём тут это? Мам, это бизнес. Семья семьёй, а активы должны быть у кровных родственников. Ты же сама говорила: жёны приходят и уходят, а мать одна. Всё, давай, она сейчас хватится, что меня долго нет.
Послышались шаги. Он шёл к выходу.
Я метнулась от двери, как ошпаренная кошка. За угол, в темноту, за поленницу дров. Сердце колотилось где-то в горле, мешая дышать.
Дверь скрипнула. Сергей вышел, поёжился, швырнул окурок в сугроб.
— Холодина, блин… — пробурчал он и быстрым шагом направился к дому.
Я стояла за поленницей, глотая ледяной воздух. Руки тряслись так, что я не могла сжать кулаки. Перед глазами плыло. «Свинья в апельсинах». «Поплачет и успокоится». «Активы у кровных родственников».
Двадцать пять лет. Мы же с ним… Господи, мы же студентами на одной гречке сидели. Я его из армии ждала. Я ему диплом ночами переписывала. Когда он в девяностых в долги влетел, я свои золотые серёжки продала, мамины, старинные, чтобы его не тронули.
И вот, значит, как. Активы.
Я не помню, как вернулась в дом. Кажется, простояла на улице минут десять, пока холод окончательно не пробрал до костей. Зашла тихо. В прихожей висела его куртка, пахло его одеколоном — тем самым, который я подарила ему на годовщину месяц назад. «Самый лучший муж» — так было написано на открытке.
Какая же я дура.
На кухне было тепло и пахло жареным луком — я же котлеты затеяла. Сергей сидел за столом, листал что-то в телефоне. Увидел меня, улыбнулся. Той самой улыбкой. Родной. С ямочкой на щеке.
— О, явилась, пропащая! А я тут смотрю, какой котел брать будем. Газовый или электрический? Ты где была-то? Щёки красные.
— В огород выходила, — голос предательски дрогнул, пришлось кашлянуть. — Петрушку посмотреть, не померзла ли.
— Ну ты даешь, Ленка! Какая петрушка, ноябрь на дворе! — он рассмеялся, встал, подошёл, попытался обнять.
Меня передёрнуло. Физически. Будто меня коснулась жаба. Я резко отстранилась, сделав вид, что поправляю волосы.
— Замёрзла, не трогай, холодная.
— Ну, грейся, грейся. Кстати, Лен, завтра к нотариусу надо. Я договорился на десять утра. Помнишь? Доверенность на продажу квартиры и на покупку участка. Чтобы я сам всё бегал оформлял, тебя не дергал. Ты же у меня работаешь, тебе некогда по инстанциям мотаться.
Он говорил это легко, заботливо. Смотрел в глаза. Честно-честно.
— Завтра? — я подошла к раковине, открыла воду, чтобы заглушить шум в ушах. — А почему такая спешка? Мы же хотели после Нового года.
— Так цены растут! — воскликнул он, картинно всплеснув руками. — Мамка звонила, говорит, у соседки сын риелтор, сказал: после праздников недвижка рухнет, а земля взлетит. Надо сейчас успеть квартиру слить на пике, а участок взять, пока старые цены. Стратегия, Лен!
«Мамка звонила».
Я смотрела на струю воды, бьющую в грязную тарелку. Капать перестало — видимо, я случайно перекрыла какой-то баланс внутри себя. Страх ушёл. Осталась только звенящая, ледяная ясность. Как тот ноябрьский воздух.
— Хорошо, — сказала я. — Завтра так завтра.
Он просиял.
— Вот и умница! Я знал, что ты меня поддержишь. Всё для нас, всё в дом.
Ночью я не спала. Лежала на краю кровати, слушала его ровное сопение. Он спал безмятежно, как младенец. Человек, который только что спланировал ограбление собственной жены.
Я перебирала в памяти последние месяцы.
Вот он настаивает, чтобы я уволилась: «Зачем тебе горбатиться, я же зарабатываю, занимайся домом».
Вот он мягко оттесняет меня от обсуждения сметы: «Не забивай голову, там сплошная техническая муть».
Вот Нина Петровна на дне рождения: «Леночка, ты так плохо выглядишь, устала, наверное… Сереженька-то у нас орел, всё тянет».
Пазл складывался. Мерзкий, липкий пазл.
Утром я встала раньше него. Голова была ясная, но тяжелая. Надела свой лучший костюм — строгий, серый. Подкрасилась. Сломанный вчера о край поленницы ноготь зацепился за колготки, пошла стрелка. Я посмотрела на неё и зло усмехнулась. Пусть это будет самая большая потеря на сегодня.
Сергей был в приподнятом настроении. Насвистывал, пока брился.
— Ты сегодня прям бизнес-леди! — похвалил он. — Паспорт не забыла?
— Не забыла.
Мы ехали молча. Он включил радио, подпевал какой-то попсе. А я смотрела на мелькающие за окном серые дома, на мокрый асфальт, на людей, спешащих по своим делам. Мир был обычным. Никто не знал, что моя жизнь только что треснула по шву.
У нотариуса было тихо и пахло дорогой бумагой. Девушка-секретарь, молоденькая, с длинными ресницами, быстро печатала.
— Так, доверенность от супруги на продажу квартиры по адресу… — бубнила она. — И генеральная доверенность на распоряжение денежными средствами… И согласие на покупку земельного участка на имя… Савельевой Нины Петровны?
Девушка подняла глаза на нас.
— Всё верно?
Сергей поспешно кивнул:
— Да-да, всё верно. Это моя мама, мы на неё оформляем, так удобнее.
Он даже не смотрел на меня. Он был уже там, в своем будущем, где он хозяин жизни, а я — удобная, безквартирная дурочка.
— Елена Викторовна, подписывайте здесь и здесь, — секретарь подвинула ко мне листы.
Я взяла ручку. Тяжёлую, дорогую. Покрутила в пальцах. Сергей затаил дыхание. Я слышала это — он перестал дышать.
— Знаешь, Серёж, — тихо сказала я.
— А? Что, зай? Подписывай, очередь же.
— Я передумала.
Он дёрнулся, как от удара током. Улыбка сползла с его лица, обнажив что-то хищное, незнакомое.
— В смысле передумала? Лен, ты чего? Мы же договорились. Люди ждут. Покупатель на квартиру уже задаток готовит!
Я положила ручку на стол. Аккуратно. Параллельно краю листа.
— Я не буду продавать квартиру родителей, Серёжа. И дачу мы строить не будем.
— Ты… ты что несёшь? — он начал багроветь. — У нас стройка! У нас бригада забронирована! Материалы! Лен, не позорь меня перед людьми!
Нотариус, пожилая женщина в очках, с интересом наблюдала за сценой поверх монитора.
— Я слышала твой разговор вчера, — сказала я. Спокойно, глядя ему прямо в переносицу. — В гараже. С мамой.
В кабинете повисла тишина. Такая густая, что было слышно, как жужжит кулер компьютера.
Лицо Сергея пошло пятнами. Сначала белыми, потом красными.
— Ты… подслушивала?
— Услышала. Это разные вещи. «Свинья в апельсинах», да? «Поплачет и успокоится»?
Он вскочил. Стул с грохотом отлетел назад.
— Ты всё не так поняла! Это… это мы просто обсуждали варианты! Ты же ничего не смыслишь в бизнесе! Я хотел как лучше! Чтобы налоги…
— Сядь, — сказала я. Негромко, но так, что он осёкся. — И послушай меня, стратег. Квартира остаётся мне. Машина — она на мне записана, кстати, — тоже мне. А ты можешь ехать к маме. Прямо сейчас. Чемоданы я соберу и выставлю на крыльцо к вечеру.
— Ты не посмеешь, — прошипел он, наклоняясь ко мне. В глазах была ненависть. Чистая, незамутнённая. — Ты без меня никто. Пропадёшь. Загнёшься со своей бухгалтерией. Кому ты нужна, старая…
— Молодой человек, — голос нотариуса прозвучал как удар гонга. — Покиньте помещение. Или я вызываю охрану.
Сергей схватил куртку.
— Дура! — рявкнул он уже в дверях. — Истеричка! Сама приползёшь!
Дверь хлопнула так, что задребезжали жалюзи.
Я сидела, глядя на пустой бланк доверенности. Руки больше не тряслись. Наоборот, навалилась странная, ватная усталость. Но где-то в глубине, под слоями боли и обиды, начинал тлеть огонёк. Маленький, но тёплый.
Свобода.
— Вам воды? — спросила нотариус участливо.
— Нет, спасибо, — я встала. — Извините за сцену.
Вышла на улицу. Снег с дождём прекратился. Небо было всё таким же серым, низким, тяжёлым. Ветер трепал полы пальто. Я глубоко вдохнула. Воздух пах выхлопными газами и городской пылью, но мне он показался чистейшим кислородом.
Я достала телефон. Пять пропущенных от свекрови. И сообщение от дочери, которая училась в другом городе: «Мам, как дела? Папа звонил, какой-то бешеный, орёт…»
Я набрала номер дочери.
— Привет, солнышко. Всё хорошо. У папы… у папы изменились планы. А мы с тобой на Новый год, знаешь что? Поедем в Питер. На поезде. Помнишь, ты хотела?
— Мам? Ты серьёзно? А как же стройка? Папа же говорил…
— Нет никакой стройки, Ань. И не будет.
Я пошла к метро. Машину я оставила у дома, ключи у меня. Надо будет замок в квартире сменить сегодня же. И в гараже. Особенно в гараже.
По дороге зашла в хозяйственный. Купила новый сифон для раковины и разводной ключ. Красивый такой, с красной ручкой.
Пришла домой. Там было тихо. Пусто. Вещи Сергея ещё висели в шкафу, напоминая о прошлой жизни. Я не стала плакать. Времени жалко.
Переоделась, постелила под раковину старую тряпку. Открутила старый, забитый грязью сифон. Вода хлынула в таз — мутная, вонючая. Как и вся эта ложь, копившаяся годами.
Я поставила новый. Белоснежный пластик. Затянула гайки. Сама. Туго.
Открыла кран. Вода зашумела, уходя в слив весело и быстро. Никаких протечек. Сухо.
Я села на пол, прислонившись спиной к тёплому боку посудомойки, и посмотрела на свои руки. Грязные, в каком-то мазуте, с обломанным ногтем. Но это были мои руки. И моя жизнь.
За окном начиналась метель, но мне было тепло. Впервые за долгое время мне было по-настоящему тепло.
