Я вылетела за калитку вся взъерошенная, сжимая в руках расчёску и белый бант. Кудри мои, выжженные морским солнцем до цвета слоновой кости, были спутаны в привычный колтун. В голове стучало набатом: «Опоздаю! Я так ждала этот день! Где же мама?!»
Она меня разбудила и ушла! А если бы я уснула опять?! Оделась я сама, благо, мама приготовила с вечера мой наряд первоклассницы.
«Куда она запропастилась?» — крутилось во мне, перерастая в панику, пока я металась под черёмухой, сбивая шлёпанцами росу.
— Мам! — крикнула я с нотками отчаяния. — Ма-а-ам!
В ответ мне залаяла собака соседей. Решение пришло мгновенно: конечно, она у соседок, предаётся своему любимому утреннему делу — чешет языком. Я рванула в конец нашей тупиковой улицы.
Меня окликнули сразу, едва я промчалась мимо первого же дома.
— Куда это ты, стрела такая, летишь? — раздался голос с подзаборной лавочки.
На лавке сидели две женщины: тётя Катя, молодая ещё, и вторая, постарше. Они смотрели на меня с ухмылкой, и мне сразу стало жарко от стыда. Я была для них утренним спектаклем, смешной и взъерошенной фигуркой.
— Маму ищу, — выпалила я, отводя глаза. — В школу опаздываю, ведь сегодня первое сентября, а она меня не причесала.
— Наверное, по делам отошла, — сказала тётя Катя. — Давай я тебе хвост соберу. Подходи.
Я нехотя подошла и повернулась к ней спиной, чувствуя сильное смущение. Её пальцы, пахнувшие парным молоком и коровой, грубо впились в мои волосы. Расчёска яростно сражалась с непокорными прядями, выдирая их с корнем. Я молча терпела, стиснув зубы, пока она не затянула хвост с такой силой, что кожа на лбу натянулась, а глаза стали узкими, как у тех китайцев, которые приезжали в нашу приморскую деревню ради браконьерства — ловили лягушек.
— Ну, вот. Красота! — Она развернула меня. — Ой, да ты посмотри на блузку-то! Всё перекосилось! Пуговицы не на те дырочки застегнуты.
Соседки снова захихикали. Я, покраснев, судорожно начала поправлять пуговицы.
— Спасибо! — пискнула я и, не оглядываясь, помчалась прочь, назад, к дому.
И буквально врезалась в маму на пороге. Она шла из сада с ведром и мирно напевала.
— Ой! — удивилась она. — А это кто тебя так припарадил?
— Тётя Катя! — выдохнула я, едва не плача. — Мы опаздываем из-за тебя! Где ты была?
— Вишни собирала, последние. Успокойся, всё успеем. Давай, заходи, я только на секунду, а ты успеешь поесть.
Её «секунда» — это всегда было одно и то же: единственное парадное платье, пара взмахов расчёской по таким же, как у меня, непослушным кудрям — и готово. За годы жизни здесь, в этой глуши, мамины ритуалы красоты свелись к минимуму. «Кому тут показываться? Птицам да собакам?» — часто говорила она. Я в это время натягивала новенький рюкзак, из глубин которого доносился одинокий перестук шариковой ручки. Мама взяла заботливо собранный с утра букет — и мы наконец-то вышли.
— О, привет, Оль! — тут же окликнула нас та же тётя Катя. — А я твою красоту причесала!
— Вижу, спасибо, — мама кивнула, но её взгляд уже был устремлён вперёд, на дорогу.
— А с блузкой-то разобрались?
Мама на секунду остановилась и впервые за утро осмотрела то, во что я была одета. Она поправила мой воротничок ради приличия.
— Сойдёт. Ещё раз спасибо, Катя.
— Передавай привет нашей Нине Викторовне. Повезло же вашим детям с учительницей, бедные…
Мама лишь кивнула в ответ, уже ускоряя шаг.
Дорога в школу была мне знакома до каждой кочки, но сегодня я упросила маму проводить меня. А то как же? Все будут с мамами, а я одна? После нашего заболоченного лесочка, скрывавшего дом от мира, открылась главная улица — единственная с асфальтом. Слева возвышались наши андреевские сопки, хранящие утреннюю прохладу, справа, за выгоном и широким пляжем, лежала безмятежная морская гладь, спокойная и бесконечно синяя.
И конечно, мы не избежали новой встречи. На мосту через речушку мы догнали ещё одну мамину приятельницу.
— А вы куда это такие нарядные? — умильно посмотрела она на меня холодными глазами.
— В школу! — с непонятной мне гордостью сказала мама. — В первый класс!
— Не может быть! Да она же совсем кроха! Разве ей не пять?
— Семь с половиной уже, — парировала мама, и я уловила в её голосе лёгкую обиду.
— Маленькая очень… Лет пять дашь, не больше.
— Зато читает как ты бы слышала, — решила заткнуть за пояс нахалку мама, и её рука легла мне на плечо. — С пяти лет! От книг не оторвать. Я сама научила.
— И зачем? Моих в школе научили, и нормально. Делать мне больше нечего с букварём сидеть.
Тут мама не выдержала и пустилась рассказывать свою любимую историю, которую я слышала уже сто раз. Про папу и его «модные методики», про буквы «а» и «б», от которых у неё «крыша ехала» с моих двух лет, и про тот день, когда она взяла тонкую книжку без картинок, легонько шлёпнула меня по затылку и сказала: «Читай!». И я, сквозь слёзы, вдруг прочла: «Сыплет черёмуха снегом…».
— Видела бы ты тогда лицо нашего папочки! — смеялась мама, а её подруга смотрела на меня уже с другим, уважительным интересом.
— Мам, мы опоздаем, — тихо, но настойчиво потянула я её за руку.
Мы пошли дальше, свернули за клуб и начали подниматься в гору, к школе на самом холме.
— Запоминай, — сказала мама уже на полпути. — Дойдёшь до этих ступенек — поворачивай направо. Направо — это в сторону пишущей руки. Никогда не иди налево, там злые собаки в вольерах.
— Мам, я знаю, я тут гуляю уже сто лет, — проворчала я. Внутри меня всё сжималось в тревожный комок. День казался таким важным!
— Если знаешь, зачем меня позвала? Нечего мне, видите ли, больше делать! Сейчас твой брат проснётся, а меня нет, вот уж вой поднимет.
— Все будут с мамам, а я одна, как дурочка?
— Выбирай выражения!
— Мне просто страшно без тебя.
Школьный двор гудел как растревоженный улей. Дети строились в кучки-классы. Я тут же высмотрела в толпе любимую подружку Надю и потащила маму за собой. Над головой Нади парил бант размером с арбуз. Мы встретились взглядами, завизжали от восторга и принялись прыгать на месте, сжимая друг другу руки.
— Нина Викторовна, это тебе… то есть вам, — мама протянула учительнице цветы, губы её смешливо растянулись.
Моя первая учительница взяла цветы рассеянно, одним движением. Она выглядела уставшей и какой-то помятой, будто не выспалась. Да и платье на ней было будничное, серое.
— Ты чего такая? — тихо спросила мама.
Учительница горько усмехнулась, мы с Надей навострили уши:
— Мой опять вчера гулял, буянил. Пришлось к матери бежать среди ночи. Детей с ним оставила, а он их даже в школу не собрал, нету их здесь.
— И не побоялась с алкашом их?..
— Да чё им будет, живы-здоровы и счастливо спят. Ох, как же они все меня достали…
Прозвучала команда строиться. Мама обернулась ко мне:
— Всё, доча, я побегу. Ты сама потом домой дойдёшь, братик один дома.
Она махнула рукой и скрылась в толпе родителей. Папа Нади щёлкнул нас своей камерой и тоже ушёл.
Так начался мой первый школьный день. Нам подарили по книге — «Сказки мира» с оранжевой обложкой, где охотник подкрадывался к лисе. Книга лежала передо мной весь первый, самый первый в жизни урок, и мне не терпелось поскорее её открыть и прочесть. Мы сложили руки на партах и смотрели на учительницу, как на божество. Половины детей я не знала — их привозили из других сёл, наша Андреевская школа была единственной на всю округу.
Первый раз в первый класс… Всё было оглушительно новым, шумным и тревожащим. Тот день казался мне началом чего-то огромного и прекрасного. Я была счастливой, потому что не могла заглянуть в будущее и узнать, что вскоре одноклассники будут дразнить меня «тараторкой» за то, что я читала лучше всех, а учительница будет только ухмыляться, поддерживая в детях пренебрежение к моему достижению.
Я не знала, что мне предстоит вечная война с самым мелким мальчишкой в классе за право стоять на физре не последней. Он каждый раз толкал меня и просто ненавидел за то, что я на целую капельку выше него.
И уж точно я не могла догадаться, что в этом классе я встречу свою первую взаимную любовь — рыжего мальчика Гришу, который однажды бросит своё первое место в шеренге на физ-ре, подойдёт к нашему «хвосту» и скажет моему врагу: «Ещё раз тронешь её — нос разобью! Стой последним, ты на сантиметр меньше!».
И никто из нас не мог заранее знать, глядя в тот день на учительницу, на этот эталон нравственности, ума и воспитанности, что она будет вечно опаздывать, раздражаться на нас, выделять явных любимчиков, а потом и вовсе сбежит с каким-то моряком, бросив нас произвол судьбы, да что там нас, она и своих детей бросила!
Но всё это будет потом. А пока… Мы сидим, замирая, такие счастливые! Ряды парт, на них оранжевые книжки. Большие окна, их форточки открыты, и слышно, как кричат с побережья чайки. Перед нами доска и Учитель.
После первого урока мы с Надей побежали на пустынный пляж. Наши рюкзачки чуть отяжелели, но в них всё равно одиноко перекатывались простые карандаши и ручки. Всё новенькое! Мы сбросили их и упали на песок. Море было неподвижным и тяжёлым. Солнце играло на воде тысячами бликов. Я читала вслух одну из новых сказок, а Надя бросала в воду пригоршни песка.
«…И только тогда Гай понял, что настоящий друг не тот, кто всегда рядом, а тот, кто приходит на помощь, даже когда его об этом не просят».
— Здорово сказано, да? — спросила я, отрываясь от книги.
Надя пожала плечами:
— Не поняла я ничего. Я ещё не умею читать.
— Но помнишь, как я разбила коленку, и ты бегала по поляне, отыскивая для меня подорожник? Ты помогла, хотя я не просила. Значит, у нас настоящая дружба. Здесь как раз об этом.
Надя прищурилась и улыбнулась, она была такой хорошенькой с этим своим бантом-арбузом! Она бросила песком мне на ноги и встала.
— Скучно здесь. Пошли лучше искать лягушачью икру в твоём лесочке? Только сначала надо переодеться.
— Да какая икра, ты чего… Она же в мае была, — возразила я. — Но всё равно идём! Что-нибудь да придумаем!
