Раиса Михайловна уже и не помнила, с какого именно дня ей перестала нравиться Катя. Скорее всего, с того самого момента, когда сын, будто между прочим, упомянул, что встречается с медсестрой. Слово «медсестра» неприятно кольнуло ее слух, будто в нем скрывался какой-то вызов, непозволительная вольность судьбы.
— Медсестра ему не пара, — в очередной раз повторила она, тяжело опускаясь в свое кресло возле окна. — Женщина должна быть не просто опорой, а надежным тылом. А эта… эта Катенька будет сутками пропадать на своих дежурствах. Какой из нее толк?
Евгений молчал. Он всегда предпочитал молчать, когда мать заводилась. У нее были аргументы на любой случай, и все они, как правило, вращались вокруг одного и того же круга мыслей: «сын достоин лучшего». Но сегодня внутри будто что-то лопнуло накопившееся, не дающее дышать.
Он поднял взгляд.
— Мам, — тихо, но твердо произнес он, — мне не нужен тыл в виде куклы, которая будет по бутикам бегать и ждать, когда я ей новый айфон подарю. Я хочу женщину, которая поймет меня. Которая будет рядом, даже если я задержусь допоздна. Катя — именно такая.
Раиса Михайловна дернула подбородком, словно его слова были щелчком по носу.
— Рядом? — фыркнула она. — Да она рядом только на словах! Дежурства у нее, видите ли! Женщина должна ждать мужа дома, а не бегать по больнице среди неизвестно кого! Ты думаешь, она после ночной смены к тебе бежать будет? Устанет и спать завалится! Ты ей зачем, Женечка? Она молодая, да ещё из захолустья. Нашла здесь место, ухватилась за тебя… Вот и держится, пока выгодно.
Её глаза сверкнули холодным блеском. Она давно убеждена: Катя хочет вырваться в город, зацепиться, улучшить свою жизнь. И прицепилась для этого к её сыну. Так она думала и думала с уверенностью человека, который убеждён, что его мнение всегда единственно верное.
Евгений сжал кулаки.
— Мама, — его голос дрогнул, но лишь от удерживаемого раздражения, — я взрослый человек. Я сам решу, с кем мне быть.
Раиса Михайловна резко вскинула руку.
— Реши! — огрызнулась она. — Только знай: ты губишь свою судьбу! Я не для того тебя растила, чтобы ты велся на первую попавшуюся девицу! Ты посмотри на неё, простая, бесхитростная, что она понимает о настоящей семье? Ни образования нормального, ни связей… Что она тебе даст?
Евгений встал. Он чувствовал, что если задержится ещё на минуту, скажет что-то, о чём потом пожалеет.
— Хватит, — тихо произнес он и направился к двери.
Но мать не унималась. Её резкий голос звучал до самого коридора.
— Я тебе добра хочу! Я-то вижу, что она тебе не ровня! Женщина должна тянуть мужа вверх, а не вниз! И вообще… — она сжала губы, — почему ты за неё уцепился? Что ты в ней нашёл, Женя?
Он остановился, но не повернулся.
— Человека, мама, — сказал он и ушёл в свою комнату.
Раиса Михайловна осталась сидеть в пустой гостиной. Тишина, упавшая вслед за хлопком двери, раздражала её даже больше, чем спор сына. Она смотрела на своё отражение в темнеющем оконном стекле и думала: «Ну что он в ней нашёл? Почему не послушал? Я ведь знаю, как лучше… Я мать…»
Евгений закрыл за собой дверь комнаты и тяжело выдохнул, будто только что прошёл марафон. Сколько он себя помнил, всегда было одно и то же: спорить с матерью бесполезно. Она могла доказывать свою правоту бесконечно, не замечая, что её аргументы бьют не по делу, а по живому месту.
Он сел на край кровати, провёл ладонью по лицу и попытался успокоиться. Но мысли не отпускали. В ушах всё ещё звучал раздражённый голос матери: «Она тебе не пара… губишь свою судьбу… первая попавшаяся девица…»
Евгений закрыл глаза. Он слишком хорошо знал, что всё это значит. Мать давно подбирала ему «достойных» кандидаток, по ее словам, подходящих, выгодных, красивых, с правильными фамилиями.
И одной из таких была Алла.
Он невольно сморщился, вспомнив тот месяц. Как мать сияла, словно вручала ему ключи от счастья. Алла — дочка известного адвоката. Дом в два уровня, машина, которую она водила так, будто это продолжение её руки, и привычка разговаривать так, как будто весь мир её должен развлекать.
Поначалу он пытался встречаться из уважения к матери, из надежды, что может быть, он ошибается, и у Аллы есть что-то глубже гламурной оболочки.
Но глубже ничего не было.
— Если ты опять будешь задерживаться, — говорила она, глядя на свои длинные ногти, — я пойду одна. Ты же знаешь, я не могу сидеть дома.
Он знал. Она и не сидела. Ночные клубы, компании, музыка, громкость которой он физически не выносил. Алла смеялась громко, выкладывала каждую мелочь в соцсети, фотографировалась везде, где могла, и требовала подарков.
Когда-то он принёс ей шоколадку, увидел в магазине и вспомнил, что она любит сладкое. Это был жест внимания. Алла посмотрела на шоколадку так, будто он протянул ей испорченный овощ.
— Женя, ты серьёзно? — нарочито медленно произнесла она. — Мой папа дарит своим… ну, женщинам… серьги, браслеты. Машины, в конце концов. А ты… шоколадку?
Тогда, помнится, ему было даже смешно.
— Может, папа и мне машину подарит? — не удержался он. Алла лишь закатила глаза.
Месяц он пытался приспособиться. Месяц имитировал интерес. Месяц убеждал себя, что мать не желает ему плохого, что Алла — вариант, достойный внимания. Но прожив с ней немного, он понял: ему не нужен праздник, ему нужен дом.
Вспомнив это, Евгений снова провёл ладонью по лицу и устало вздохнул. Катя была другой. Совсем другой. Но попробуй объяснить это матери…
Снаружи, в коридоре, послышался негромкий стук. Едва слышно, как будто стучали не для того, чтобы войти, а чтобы убедиться, что он не уснул. Евгений понял: мать всё ещё переживает, но гордость не даёт ей прийти и поговорить спокойно.
Он лёг, вытянулся на кровати и закрыл глаза. Надо было успокоить себя. Завтра они всё равно поговорят. Завтра он снова попытается объяснить ей, что любовь — это не список требований, не выгодная партия и не громкое имя рядом.
Но в глубине души он уже знал: сколько бы он ни объяснял, она услышит только то, что сама хочет услышать.
Ночь прошла неспокойно. Евгений ворочался, то засыпая, то снова просыпаясь, будто внутри у него шёл тихий, но упорный спор между тем, что он должен, и тем, что хочет. А под утро, когда за окном только начинало сереть, он внезапно понял: так дальше продолжаться не может.
Если он не отстоит своё право на личную жизнь сейчас, то не отстоит его никогда.
Решение пришло ясно, твёрдо, без лишнего драматизма. Он понял: пора уходить. Пора перестать жить жизнью, которую для него выбрала мать. Пора делать шаг в свою.
Когда он встал и прошёл на кухню, мама уже хлопотала у плиты, как ни в чём не бывало. Пахло манной кашей, которую он терпеть не мог со школьных лет, но она упорно продолжала её варить так, как будто его вкусы должны были остаться навсегда.
— Доброе утро, сынок, — сказала Раиса Михайловна, даже не оборачиваясь. — Я тут подумала… Надо тебе с Леночкой встретиться. Помнишь? Дочка главного бухгалтера. Умница, красавица…
Евгений сел за стол. Сердце билось медленно и странно спокойно.
— Мама, — произнёс он ровно, — я ухожу.
Ложка, которой она размешивала кашу, дрогнула. Она обернулась, всматриваясь в его лицо.
— Куда это ты собрался? На работу ещё рано.
— На съёмную квартиру, — твёрдо сказал он. — Я решил. Катя не обязана ждать, пока мы с тобой разберёмся. Да и… — он вздохнул, — я взрослый мужчина. Я хочу жить отдельно и с ней.
В комнате повисла тишина, густая, как сырой туман. Мать, казалось, окаменела.
— Это… из-за неё? — спросила она, и голос у неё дрогнул так, как будто он сообщил о предательстве.
— Нет, — спокойно ответил он. — Из-за меня. Я так хочу.
Раиса Михайловна отвернулась к плите, будто боялась, что он увидит в её глазах растерянность. Она вскипела почти мгновенно.
— Ну и иди! — бросила она резко. — Посмотрим, как вы там приживётесь! С этой… ночной лошадью! Она тебе даже борщ нормально не сварит, будешь сам по ночам готовить!
Евгений промолчал. Он знал: сейчас лучше молчать. Любое слово — это вспыхнувшая искра.
Через час чемодан был собран. Не так много вещей, в основном одежда, ноутбук и так по мелочам. Мать ходила по квартире как гроза, то хлопая дверцами шкафов, то издавая выразительные вздохи, которые в обычный день означали бы: «Я обижена, но подойди и утешь».
Но сегодня он не подошёл. Когда он уже стоял в коридоре, зашнуровывая ботинки, она неожиданно вышла и встала напротив.
— Женя… — голос её был уже не сердитым, а испуганным. — Ты серьёзно уходишь?
Он поднял голову.
— Да, мама.
Она будто уменьшилась, сутулилась немного. Но тут же снова собралась и подняла подбородок, женская гордость, привычка всегда быть правой не позволяли ей уступить.
— Ну… как хочешь, — холодно сказала она. — Надеюсь, обратно ко мне ты не придёшь.
— Не приду, — тихо пообещал он. И ушёл.
С Катей он встретился через два часа. Она выбежала ему навстречу у входа в новое жильё: светлая новостройка, ещё пахнущая краской. В руках у неё были два пакета: в одном продукты, в другом — какие-то мелочи для дома.
— Женя! — Она улыбнулась так тепло, что у него мгновенно спало всё напряжение. — Я уже придумала, как тут всё расставить! И мебель подберём… И вообще, всё будет хорошо.
Он обнял её. И в этот момент понял: правильно сделал.
Катя была иной породы, тихая, собранная, трудолюбивая. Он никогда не слышал от неё капризов. Никогда не видел, чтобы она требовала внимания или подарков. Она радовалась мелочам: свежему хлебу по утрам, тому, что он помнил её любимый чай, тому, что они теперь могут говорить шёпотом ночью и понимать друг друга.
Жили они скромно. Снимали однокомнатную квартиру в доме, куда ещё не все жильцы успели въехать. Денег хватало, но не на роскошь, разве что иногда позволяли себе пиццу вечером или кино.
Катя действительно часто пропадала на ночных сменах, но Женю это не пугало. Он знал, что она возвращается к нему, уставшая, но счастливая. Что она любит свою работу, а ещё больше… порядок в доме. В холодильнике всегда была еда, приготовленная её руками. Она вставала на час раньше, чтобы успеть всё перед сменой. И никогда не жаловалась.
Он смотрел на неё и думал, что его дом там, где стоит именно она. Они мечтали о своём жилье и откладывали каждый рубль. И жизнь, хоть и скромная, казалась удивительно правильной.
Звонок раздался в самый разгар рабочего дня. Евгений посмотрел на высветившееся имя и сразу понял: ничего хорошего. Мама никогда не звонила просто так, особенно в середине дня.
— Алло, — осторожно произнёс он.
Голос Раисы Михайловны дрожал и был непривычно слабым:
— Женя… я… я упала с лестницы. Ногу сломала… Голень. Сейчас в больнице.
Он мгновенно напрягся.
— Мама, я приеду, только чуть позже, у нас завал…
— Не надо! — резко оборвала она. — Всё равно ничем не поможешь! —И отключилась.
Евгений ещё несколько секунд смотрел на экран. Он знал: ехать сейчас он действительно не мог, срочный проект, сроки, ответственность. Но всё равно весь день чувствовал в груди тяжесть.
Катя узнала уже вечером. Она как раз пришла после смены, уставшая, с тусклым взглядом, но по-прежнему мягкая. Стоило ей услышать о произошедшем, как она даже не сняла форму.
— В какой больнице она? — сразу спросила.
— В городской, в травматологии. Но, Кать, может, завтра? Ты же еле стоишь…
— Женя, — она мягко коснулась его плеча, — это же твоя мама. Поехали? Или хотя бы я сама съезжу.
Он хотел возразить, но не смог.
Через двадцать минут Катя уже входила в палату в белом халате, который ей выдали на входе, она выглядела почти как врач. Раиса Михайловна лежала на кровати, мрачная и обиженная.
— Здравствуйте, Раиса Михайловна, — тихо сказала Катя, подходя ближе.
Раиса Михайловна обернулась, и её глаза округлились.
— Ты? — звучало так, будто Катя явилась по личному вызову судьбы, а не по сердечному порыву.
— Женя переживает, — спокойно объяснила Катя. — Я пришла узнать, что вам нужно. Может, воды? Или подушку поправить?
— Ничего мне не надо, — отрезала женщина, отворачиваясь к стене.
Но прошло меньше минуты, и она тихо попросила:
— Подай, пожалуйста, ту чашку… Не могу дотянуться.
Катя подала, улыбнулась и поправила одеяло. Потом помыла ей яблоко, аккуратно разрезала. Посидела рядом. Спросила о самочувствии. Всё делала тихо, незаметно.
Раиса Михайловна не признавалась, но ей было не по себе. Она ожидала жалости, натянутой вежливости, или, хуже всего, торжествующего вида: «Вот видите, а вы говорили про дежурства…»
Но Катя вела себя так, будто между ними никогда не было колючих взглядов и недобрых слов.
И так было каждый день. Катя приходила после смены. Приносила суп, который варила утром. Приносила журнал, воду, крем для сухих рук. Делала перевязку, если медсестры задерживались. Делала массаж стопы, чтобы не было отёков. Иногда читала вслух.
Раиса Михайловна сначала ворчала. Ей не нравилось, как подушку поправляют, как воду подают, как окно открывают.
— Катя, ты чего окно распахнула? Мне дует!
Катя тихо закрыла, не обижаясь.
— Простите, я думала, вам душно. —И снова улыбалась.
Постепенно ворчание утихло. В какой-то момент Катя стала частью палаты, как лампа на тумбочке или часы на стене.
Когда Раису Михайловну выписывали, Катя настояла:
— Мы поживём у вас. Пока вы не встанете нормально на ноги. Так будет спокойнее и для вас, и для Жени.
Раиса Михайловна сначала взвилась.
— Мне не нужна ваша помощь! Обойдусь без вас!
Но стоило ей попытаться подняться на своих костылях, и она поняла: нужна помощь. Хоть и неприятно это признавать.
И тогда Катя мягко и не навязчиво взяла хозяйство в свои руки.
Она готовила. Стирала. Достала на кухню старые кастрюли, перемыла их так, что они заблестели. Полила цветы, о которых Раиса давно не могла вспомнить. Помогала мыться, делать зарядку, обрабатывать ногу.
Даже бельё на балконе развешивала тихо, чтобы не разбудить женщину.
Евгений приходил поздно вечером и каждый раз удивлялся, насколько спокойнее стало дома.
Однажды ночью Раиса Михайловна проснулась от боли в ноге. Попыталась сама достать лекарство и уронила баночку. Шум был негромкий, но Катя мгновенно появилась в дверях.
— Что случилось? — спросила она, подходя.
— Я… сама хотела… — пробормотала Раиса.
— Давайте помогу, — сказала Катя так тепло, будто мать Жени её родная.
Она усадила её, дала воды, приложила тёплую грелку, поправила одеяло.
И в этот момент что-то внутри Раисы Михайловны щёлкнуло.
— Катя… — тихо сказала она. — Ты… хорошая.
Катя смущённо улыбнулась.
— Я просто стараюсь.
Раиса вздохнула, уже почти стыдясь своих прежних слов.
— Женя… оказывается… умнее меня. Он… лучше понимает людей. А я… — она отвела взгляд, — я всё на картинки смотрела, на фасад. А к сердцу не прислушивалась.
Катя ничего не ответила. Просто продолжила держать её руку, пока боль не прошла.
Через несколько дней Раиса Михайловна уже уверенно шагала по квартире с тростью. Катя, как всегда, была рядом, такая заботливая.
И однажды утром, когда Евгений уже собирался уходить на работу, мать подошла к нему. Постояла немного, будто собираясь с духом, и сказала:
— Сын… Приходи с Катей домой, пусть она здесь живет, если захочет… Я буду только рада.
Евгений даже не сразу понял.
— Мама… ты серьёзно?
Она кивнула, замедлив дыхание.
— Я была неправа. А Катя… она настоящий человек.
И когда Женя ушёл, Раиса Михайловна посмотрела ему вслед и тихо добавила, почти шёпотом:
— И лучшая женщина для моего сына.
Дом стал по-настоящему тёплым. И всё благодаря той, на которую она смотреть не хотела, а нужно было всего лишь увидеть.
