– Да что с тобой такое? Успокойся!
Жанна внимательно посмотрела на подругу и мягко улыбнулась. Она искренне не понимала, почему Мила так волнуется.
– Чего ты переживаешь? Это же твои родители! Они примут любой твой выбор! – спокойно и уверенно произнесла девушка, стараясь передать подруге своё спокойствие. – Если уж они спокойно отнеслись к отказу поступать в медицинский, то и тут ничего не скажут.
Мила слегка усмехнулась и шутливо закатила глаза, словно вспоминая что‑то одновременно забавное и немного нервное.
– О, про медицинский даже не вспоминай! – сказала она с лёгкой иронией в голосе. – Как вспомню… Ведь сколько нервов впустую потратила! Всё боялась сказать, что подала документы на банковское дело. Представляла, как они будут разочарованы, как начнут уговаривать, настаивать, требовать… А в итоге всё обошлось.
Жанна кивнула, вспоминая тот разговор.
– Кстати говоря, я тоже очень удивилась отсутствием их реакции, – задумчиво произнесла она, слегка нахмурив брови. – У вас уже династия врачей! Я думала, они будут настаивать, могут даже попытаться насильно тебя туда отправить. Но ничего, смирились. Видимо, они действительно ценят твой выбор.
Мила вздохнула, но в её глазах всё ещё читалась тревога. Она перевела взгляд в окно, словно пытаясь найти там ответы на свои вопросы.
– Ладно, профессия – это одно, а жених – совершенно другое, – тихо сказала она, снова поворачиваясь к подруге. – А вдруг он им не понравится?
Жанна удивлённо приподняла брови, словно не могла поверить, что Мила всерьёз переживает из‑за такого.
– Не понравится? Ты серьёзно? – искренне удивилась она. – Посмотри на него: красивый, собственное жильё в центре города, зарплата такая, что ты можешь никогда не работать и жить припеваючи. Кому такой мужчина не понравится? Да твои родители, скорее всего, будут только рады за тебя.
Она говорила с такой уверенностью, что подруга невольно улыбнулась. В словах подруги действительно было рациональное зерно – избранник Милы казался идеальным кандидатом в мужья. Но тревога всё ещё не отпускала её полностью.
– Всё в возраст упирается! Меня с детства учили, что муж должен быть одного со мной возраста. Максимум года на два старше. Мол, так вы станете крепкой семейной парой. По‑моему, бред! Может, в их молодости так и было, но нынешние двадцатилетние парни думают о чём угодно, но никак не о создании семьи!
Мила действительно не могла понять это странное требование матери. Что может ей дать студент? У него что, есть своя жилплощадь, достойная зарплата, машина? А может, у него есть жизненный опыт? Нет, ничего этого у двадцатилетнего парня и в помине нет!
– Ну… Мне тут даже сказать нечего, – Жанна лишь плечами пожала, она тоже считала это глупостью. – Мне мама, наоборот, говорила, чтобы я одногодок не выбирала, и я с ней полностью согласна. Уж лучше выбрать кого-то устоявшегося, чем паренька, который только и будет по гулянкам бегать.
Мила кивнула, соглашаясь с этой точкой зрения, хотя мысли её были далеко. Она устало вздохнула и посмотрела в окно, за которым медленно сгущались вечерние тени.
– Завтра узнаем, чем всё закончится, – сказала она, и в её голосе прозвучала нотка обречённой решимости. – Больше уже тянуть нельзя, мы заявление в ЗАГС подали.
Эти слова будто подвели черту под долгими размышлениями и сомнениями. Теперь пути назад не было, и это одновременно пугало и придавало сил.
Подруга мгновенно оживилась. Её лицо озарилось тёплой улыбкой, и она порывисто обняла Милу.
– Поздравляю! – искренне воскликнула она. – Пусть завтра всё пройдёт хорошо! И обязательно мне отзвонись, а то я переживать буду.
В её голосе звучало неподдельное участие и радость за подругу. Она действительно хотела, чтобы у Милы всё сложилось как можно лучше, и готова была поддержать её в любой момент…
************************
Мила стояла возле подъезда, не в силах заставить себя сделать шаг вперёд. Она теребила край куртки, взгляд скользил по знакомым ступенькам, по краске на стенах – всему тому, что было частью её детства. Сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук слышен на всю улицу. Горло пересохло, и Мила несколько раз сглотнула, пытаясь вернуть себе способность говорить.
Она мысленно уговаривала себя: “Родители ведь меня любят! Они будут рады, что я нашла надёжного мужчину, правда же?” Но тревога не отступала. Почему‑то именно сейчас все прежние сомнения всплыли с новой силой. А вдруг они посчитают Сергея неподходящим? Вдруг начнут задавать неудобные вопросы?
Сергей, стоявший рядом, заметил её волнение. Он мягко положил руку на талию Милы, стараясь передать ей своё спокойствие.
– Идём? – тихо спросил он, чуть наклонившись к ней.
Мила подняла на него глаза, задержала взгляд на пару секунд, словно черпая силы из его уверенности. Затем кивнула:
– Идём.
Глубоко вздохнув, она резко открыла дверь подъезда и решительно перешагнула через порог. В этот момент ей показалось, что она переступает какую‑то невидимую черту – назад дороги нет.
Они поднялись на этаж и вошли в квартиру. В гостиной, залитой мягким светом телевизора, сидела мать Милы. Женщина была полностью поглощена медицинской передачей – внимательно следила за экраном, изредка кивая, будто соглашаясь с тем, что там говорили.
– Мам, пап, я хочу вас кое с кем познакомить! – громко произнесла Мила, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.
Мать удивлённо обернулась. Её взгляд скользнул за спину дочери, остановился на незнакомом мужчине. На лице мгновенно отразилось недовольство – она поджала губы, медленно встала с дивана, словно давая понять, что происходящее ей не по душе.
В этот момент в комнату заглянул Егор Григорьевич, отец Милы. Он тоже сразу заметил Сергея. Его брови слегка сдвинулись, а взгляд стал настороженным. Ему явно не понравилось, как уверенно и по‑хозяйски незнакомец обнимал его дочь. В воздухе повисло едва уловимое напряжение – родители пока молчали, но их мимика и позы говорили больше слов.
Мила откашлялась, чтобы прогнать ком в горле, и постаралась говорить ровно, хотя голос чуть дрогнул:
– Это Сергей, мой жених. А это мои родители. Мама – Вероника Эдуардовна, и папа – Егор Григорьевич.
Сергей шагнул вперёд, слегка наклонил голову и произнёс глубоким, спокойным голосом:
– Очень приятно.
Он протянул Веронике Эдуардовне букет белых роз – цветы выглядели дорого и аккуратно, каждый бутон словно был выбран с особой тщательностью.
Но реакция матери оказалась совсем не той, на которую рассчитывали молодые. Вероника Эдуардовна, едва взглянув на букет, почти швырнула его на столик у двери. Её лицо стало жёстким, глаза гневно сверкнули, когда она уставилась на дочь.
– Так, это уже не смешно, – резко сказала она. – И сколько ему лет?
Мила сглотнула, но постаралась держаться уверенно. Она знала, что этот вопрос возникнет, и заранее продумала ответ.
– Тридцать пять. А что? – она попыталась придать голосу лёгкость, будто разница в возрасте и вправду не имела значения. Блин, они же в двадцать первом веке живут! Разница в возрасте – это такая мелочь!
Но Вероника Эдуардовна даже не дала ей закончить мысль.
– То есть он старше тебя на пятнадцать лет. На пятнадцать! Ты чем думаешь? Что, хочешь проверить рамки дозволенного? – её голос звучал твёрдо, без намёка на компромисс. – Мы приняли, когда ты не пошла в медицинский. Это не страшно, скоро ты поймёшь, как ошибалась, и поступишь на педиатрию. И это даже не обсуждается!
Мила открыла рот, чтобы возразить, но мать подняла руку, пресекая любые попытки спорить.
– Погуляла и хватит! Пора за ум браться! Так теперь ты решила замуж без родительского благословения выскочить? Этого не будет! Либо ты сейчас, вот прям не сходя с места, разрываешь всякие отношения с этим мужчиной, либо… Либо ты мне не дочь!
В комнате повисла напряжённая пауза. Мила почувствовала, как внутри всё сжалось. Она смотрела на мать, пытаясь найти в её взгляде хоть каплю понимания, но видела лишь непреклонность. Сергей молча стоял рядом, его лицо оставалось спокойным, но в глазах читалась тревога, пополам со злостью. Егор Григорьевич, до этого молча наблюдавший за разговором, тяжело вздохнул и отошёл к окну, словно не желая вмешиваться в этот острый конфликт.
Мила почувствовала, как от слов матери по спине пробежал холодок. Она сделала шаг вперёд, пытаясь подобрать аргументы, которые смогли бы достучаться до Вероники Эдуардовны.
– Мам, ты чего? Почему я из‑за твоих убеждений должна отказаться от любимого мужчины? Мы счастливы, понимаешь? У Серёжи хорошая должность, своя квартира… Он меня на руках носит, понимаешь? – в её голосе звучала искренняя надежда, что мама хотя бы попытается взглянуть на ситуацию с другой стороны.
Но Вероника Эдуардовна даже не дрогнула. Её лицо оставалось жёстким, а взгляд – непреклонным.
– Нет, не понимаю. И понимать не хочу! Ты ещё совсем глупенькая и ничего в жизни не понимаешь! – она говорила резко, без тени сомнения в своей правоте. – В общем так, завтра же мы идём в гости к моей коллеге. Там ты знакомишься с Владом, а через пару месяцев вы играете свадьбу. Парень тебя видел, в качестве жены ты его устраиваешь, мы это уже обсудили.
Мила на секунду замерла, словно не веря своим ушам. Потом её лицо вспыхнуло от возмущения, и она вскрикнула:
– Чего? Да ни за что! Почему я должна выходить замуж за какого‑то незнакомого парня? Неужели только потому, что он сын твоей подруги? Что за бред?
Она резко развернулась к отцу, который всё это время молча наблюдал за разговором, стоя у окна. В её глазах читалась мольба – она надеялась, что хотя бы он встанет на её сторону.
– Пап! А ты чего молчишь? Неужели тебе всё равно? Я же твоя дочь!
Егор Григорьевич медленно повернулся к ней. Его лицо оставалось спокойным, почти безразличным. Он слегка пожал плечами, будто разговор не имел для него особого значения.
– С биологической точки зрения – нет, – произнёс он ровным голосом, а потом обратился к жене: – Я же говорил, что это плохая идея? А ты всё ребёнка хотела. И что, довольна теперь?
Мила побледнела так резко, что даже губы потеряли цвет. Она переводила взгляд с матери на отца, словно пыталась найти в их лицах хоть каплю сомнения, намёк на то, что всё это – нелепая шутка.
– В смысле – нет? – прошептала она, и голос дрогнул, будто ей вдруг стало трудно говорить.
– Я хотела сына, – произнесла женщина так, будто это объясняло всё. И говорила она это мужу, полностью игнорируя дочь. – Хотела, чтобы у нас в будущем была опора.
Мила почувствовала, как внутри поднимается волна паники. Она сделала шаг вперёд, голос сорвался на крик:
– Вы меня вообще слышите? – она едва сдерживалась, чтобы не рвануться к родителям, но тёплая рука Сергея на её плече удерживала её. – В каком смысле ты мне не отец?
Егор Григорьевич посмотрел на неё холодно, без тени волнения. Его ответ прозвучал ровно, почти буднично:
– В прямом. Я не могу иметь детей, а Вероника настаивала. Вот и пришлось делать ЭКО. Моих генов в тебе нет.
Вероника Эдуардовна не дала девушке времени осмыслить услышанное. Она очень холодно спросила:
– Так что ты решила? Я звоню Тоне, или ты уходишь? На твоём месте я бы выбрала первый вариант. А то, когда твой Сергей тебя вышвырнет, останешься на улице. Я тебя точно уже домой не пущу.
Мила уставилась на мать, не веря своим ушам. Всё, что она знала о своей жизни, вдруг рассыпалось на осколки. Сергей молча притянул её ближе, словно пытаясь защитить от всего этого хаоса. Он был сам не рад, что так настойчиво просил девушку познакомить его с родителями. Хотя… Рано или поздно, это всё равно пришлось бы сделать, свадьба ведь уже не за горами.
Мила стояла, словно окаменев. Пальцы судорожно вцепились в руку Сергея – только это прикосновение удерживало её в реальности. Внутри всё дрожало, но она собрала остатки сил и прошептала, глядя вслед уходящим родителям:
– Я… Я не останусь с вами в одном доме. Из‑за того, что я имею свои взгляды на жизнь, вы меня выгоняете… Какие вы после этого родители?
Её голос звучал тихо, но в нём слышалась такая боль, что даже Сергей невольно сжал её ладонь крепче. Он смотрел на родителей Милы с недоумением – как можно быть настолько безжалостными с собственным ребёнком?
Вероника Эдуардовна остановилась в дверях, не оборачиваясь. Её лицо оставалось холодным, почти бесстрастным.
– У тебя есть час, чтобы собрать свои вещи. Всё, что останется – я выкину. Ключи оставь на полочке, – произнесла она сухо, без тени сомнения в своём решении.
Не дожидаясь ответа, она вышла из комнаты. Егор Григорьевич молча последовал за женой, даже не взглянув на дочь. Мужчина вел себя так, будто происходящее не имело к нему никакого отношения.
Сергей осторожно погладил Милу по голове, стараясь успокоить. Плечи девушки вздрагивали от беззвучных всхлипов, но она держалась, не позволяя себе разрыдаться.
– Ты хочешь что‑то забрать? – тихо спросил он. – Может, какие-то памятные вещицы?
Мила медленно покачала головой. Её взгляд скользнул по комнате, где прошли её детство и юность, но в нём не было ни сожаления, ни желания задержаться.
– Нет… Всё, что мне дорого, я уже перевезла, – ответила она, и в её голосе прозвучала странная смесь облегчения и горечи.
Сергей кивнул, не настаивая. Он понимал – сейчас главное не вещи, а то, чтобы Мила чувствовала его поддержку.
– Тогда пойдём…
Они вышли из квартиры. Мила на секунду задержалась у двери, бросила взгляд на полочку, где оставила ключи, и молча направилась к лифту. Сергей шёл рядом, держа её за руку, готовый в любой момент подхватить, если она пошатнётся.
В это время Вероника Эдуардовна стояла у окна в гостиной. Она наблюдала, как Мила садится в машину к Сергею. Губы женщины были плотно сжаты, на лице – выражение упрямой решимости.
“Ха, жених! – думала она с горькой усмешкой. – Вот выкинут её, как ненужную собачку, тогда она поймёт, кто был прав!”
В глубине души она всё ещё надеялась, что дочь одумается, вернётся, попросит прощения. Но гордость не позволяла сделать первый шаг навстречу.
Где‑то в соседней комнате Егор Григорьевич задумчиво смотрел в стену. В его голове крутилась одна и та же мысль: “Прав был я, когда отговаривал жену от процедуры. Дочь получилась… неудачной… Бракованной…”
Он не произносил этого вслух, но в его сознании эти слова звучали отчётливо, словно приговор.
***************************
10 лет спустя
Мила и Сергей прожили вместе десять счастливых лет. За это время их семья заметно выросла: у пары появились двое детей – старший сын Артём и младшая дочь Лиза. Они обосновались в уютной трёхкомнатной квартире, располагавшейся в новом, экологически чистом, районе города.
Будни супругов были наполнены радостными хлопотами. Утром – сборы в детский сад, завтраки, весёлый гомон детских голосов. Днём – работа, домашние дела, прогулки с детьми. Вечером – совместные ужины, чтение сказок перед сном, тихие разговоры вдвоём после того, как малыши засыпали.
Сергей построил стабильную карьеру, обеспечивал семью и при этом всегда находил время для близких. Он с удовольствием играл с детьми, помогал Миле по хозяйству, поддерживал её во всех начинаниях. Мила, в свою очередь, успешно совмещала материнство с работой – она устроилась в небольшую фирму, где её ценили за ответственность и доброжелательность.
Дети росли здоровыми и любознательными. Артём проявлял интерес к технике и наукам, постоянно задавал вопросы о мире, с увлечением собирал конструкторы. Лиза была настоящей маминой помощницей – любила участвовать в приготовлении еды, убираться, наряжать кукол. В доме часто звучали смех, шутки, детские песенки – это и было главным богатством семьи.
За прошедшие годы Мила и Сергей научились понимать друг друга без слов. Их отношения крепли с каждым днём: они поддерживали друг друга в трудные моменты, радовались успехам, строили планы на будущее. В их жизни не было показной роскоши, но было нечто гораздо более ценное – взаимная любовь, доверие и ощущение, что они действительно нужны друг другу.
А Вероника Эдуардовна впервые ощутила укол сожаления спустя всего пару месяцев после того, как Мила ушла из дома. Сначала она убеждала себя, что поступила правильно: дочь должна была прислушаться к родительскому мнению, выбрать “подходящего” жениха, следовать намеченному пути, продолжить династию, в конце концов! Но дни шли, а от Милы не было ни звонка, ни сообщения.
Поначалу Вероника пыталась оправдать своё поведение: “Она сама виновата – не захотела слушать разумные доводы, вот и поплатилась”. Но с каждым месяцем уверенность таяла. Она всё чаще вспоминала Милу маленькой – как та училась ходить, как впервые прочитала стихотворение на утреннике, как гордилась каждой своей школьной оценкой.
Однажды, разбирая старые фотографии, Вероника долго смотрела на снимок, где Мила, ещё подросток, обнимала её и счастливо улыбалась. В тот момент женщина вдруг ясно осознала: она потеряла не просто дочь, а близкого человека, который когда‑то доверял ей безоговорочно.
Со временем сожаление превратилось в тихую, но постоянную боль. Вероника пыталась узнать о судьбе Милы через знакомых, но те лишь сообщали, что дочь счастлива, замужем, растит детей. Эти новости одновременно приносили облегчение и усиливали чувство вины: “Если она счастлива без нас, значит, мы действительно были не правы”.
Егор Григорьевич, видя переживания жены, однажды тихо сказал: “Надо было дать ей самой выбирать”. Эти слова застряли в памяти Вероники. Она понимала, что время упущено: Мила не отвечала на попытки связаться, не приходила в гости, не приглашала к себе.
Теперь, глядя на пустующую комнату, которую когда‑то занимала дочь, Вероника часто думала: “А что, если просто позвонить? Сказать, что сожалею? Что люблю её, несмотря ни на что?” Но страх быть отвергнутой удерживал её от этого шага. Она жила с осознанием, что собственная гордость и упрямство лишили её самого дорогого – возможности видеть, как растёт её дочь, как появляются на свет внуки, как продолжается род.
И всё же в глубине души Вероника надеялась: однажды дверь откроется, и на пороге появится Мила – с улыбкой, с детьми за руку, готовая простить. Но пока это оставалось лишь мечтой, горькой и желанной одновременно…
