Альбина в то утро собиралась на работу так, как делала это всю жизнь: неспешно, точно, будто соблюдала какой-то важный внутренний ритуал. Она любила эти утренние часы, когда дом будто замирал, прислушиваясь к первому шороху дня. Над кухонным столом висела небольшая лампа, отбрасывая теплый круг света на свежевымытый стол, на сахарницу в виде колокольчика, на аккуратно сложенную газету, которую никто, кроме неё, давно уже не раскрывал.
Муж в рейсе, Николай и в свои шестьдесят держался бодро, работал в автопарке, ездил по селам, развозил товары. Так уж повелось: если смена выпадала вечерняя, оставался где придётся: в арендованных автопарком комнатах, у сельчан, у старушек-одиночек. Альбина давно привыкла к этим ночевкам. Иногда Николай возвращался утром сонный, но довольный, а она ставила на стол крепкий чай и жарила яичницу. Жили спокойно, без бурь.
Дети давно выросли. Дочь, Людмила, с мужем обосновалась в городе, работает воспитателем. Сын Сергей у них инженер, двое мальчишек, хлопоты, ипотеки, ремонты. Приезжали редко, в основном, по праздникам, но всегда звонили. Сердиться Альбина не умела: у каждого своя жизнь, свои заботы. А у неё с Николаем тоже своя, тихая.
Год назад они обменяли городскую двухкомнатную квартиру на небольшой частный дом в пригороде. Дом старенький, с деревянной верандой, но добротный, теплый, с газовым отоплением. За ним несколько соток земли, которые Альбина сразу представляла засаженными. Ей хотелось своего огородика, курочек, теплицу с помидорами. С городскими автобусами они попрощались без сожаления: тишина стоила дороже.
Она работала медсестрой в поликлинике, сидела на приёме с терапевтом, иногда подрабатывала в процедурном кабинете. Несмотря на годы, руки её оставались ловкими и уверенными. Она ставила капельницы так, будто танцевав тонкий старый вальс, а инъекции делала так легко, что пациенты сами удивлялись: «Уже всё?» Чай с врачами пили между приёмами, обсуждали новости, жаловались на нехватку кадров, на бумажную работу — всё, как в любой поликлинике…
Альбина допила чай, убрала кружку в раковину, накинула тёмно-синюю куртку. На улице стояло морозное утро, хрустел снег. Серое небо ещё не проснулось вовсе, но в окнах соседнего дома уже мелькнул свет, баба Нюра не терпела поздних подъёмов.
Закрыв входную дверь, Альбина невольно задержала взгляд на листьях комнатного лимона на подоконнике. Николай всегда смеялся: «Ты с ним, Аль, как с ребенком носишься». Она тоже улыбнулась и вышла на улицу.
Дорога к остановке была короткой. Она шла, втягивая холодный воздух, нюхая запах дыма, где-то топили печь. В такое утро ей казалось, что жизнь ещё способна удивить чем-то хорошим, пусть и небольшим. Снег на воротнике таял, пальцы замерзали, но внутри жила ровная, спокойная уверенность: день будет таким же, как и другие. Она зайдёт в поликлинику, переоденется в белый халат, проверит журналы, встретит первых пациентов. Позвонит Николаю вечером, узнает, куда его сегодня занесло, как дорога.
Альбина, как всегда, пришла на работу чуть раньше. В коридорах стояла знакомая запахами пропитанная тишина: смесь утренней сырости, старых шкафов и лекарств. Она успела переодеться, застегнула белый халат, поправила на груди бейдж. Доктора ещё не было, главврач часто собирал врачей на ранние летучки, так что Альбина не спешила. Проверила ящик с инструментами, достала чистую простыню для кушетки, обошла кабинет привычным взглядом.
И тут за дверью послышались быстрые шаги. Захлопнулась дверь соседнего кабинета, раздалось тяжёлое дыхание… и в следующую секунду влетела её коллега, Лариса, медсестра из терапевтического отделения. Лицо у той было такое, будто она бежала, не разбирая дороги.
— Алька! — выпалила она, хватая воздух ртом. — Алька, ты только держись… Час назад привезли на скорой твоего Николая. Инсульт.
Слова будто провалились куда-то глубоко, не доходя до сознания. Альбина моргнула. Сначала медленно, потом снова, но смысл от этого не прояснялся. Лариса говорила, говорила быстро, но фразы доходили отрывками, как через толстое стекло: «…ночью…»,
«…обмяк…», «…реанимация…», «…состояние тяжёлое…»
Альбина вцепилась в край стола. Вечером Николай уходил на работу в полном здравии. Она же сама измерила ему давление, еще пошутила:
— Коль, да у тебя сегодня показатели космонавта. Можно уже в полёт.
Он посмеялся, чмокнул её в висок, сказал: «Вернусь к утру». И ушёл, запахнув на ходу свою рабочую куртку.
Что могло случиться за эти часы?
— Лар… — прошептала она, — ты уверена?
— Аль, да откуда мне знать?! — Лариса всплеснула руками. — Я сама в шоке. Фельдшер со скорой сказал, нашли его в комнате, без сознания… Давление высокое, речь нарушена… Они сразу в больницу.
Комната слегка поплыла от невозможности поверить. Она же знала Николая, его организм всегда был перед ней будто на рентгеновском снимке. Да, давление у него бывало капризным, но она следила, постоянно контролировала… Она всегда рядом. А теперь… его там нет, в этих стенах нет, ей остаётся только слушать чужие обрывки слов.
Она пошла к главврачу, даже не помня, как дошла, что сказала. Как попросила отпустить её на несколько дней, пока муж не придет в себя.
Главврач лишь кивнул:
— Идите. Родных мы всегда отпускаем. Тем более вы же знаете, как всё важно в первые часы.
Альбина выбежала на улицу, поймала такси, руки дрожали так, что она едва попала пальцем в кнопку вызова. До стационара доехала, не замечая ни улиц, ни разговоров по рации водителя.
В реанимации было холодно. Сквозняк, запах антисептика, ровный писк мониторов. Муж лежал на каталке, лицо серое, губы чуть пересохшие, глаза закрыты. Трубка кислорода, капельница, провода. Тело, которое она знала тридцать девять лет, казалось теперь чужим, каким-то хрупким и беззащитным.
— Коля… — прошептала она, касаясь его руки.
Ответа не было.
День тянулся, как вязкая смола. Реаниматологи говорили сухо, профессионально: криз миновал… есть шансы… будем наблюдать… Она кивала, почти не слыша.
А только к вечеру она узнала правду. О правде Альбина узнала вовсе не от врачей, они своё дело знали и чужие тайны не раскрывали. Слова сказал дежурный фельдшер со скорой, тот самый, что привез Николая. Мужчина лет пятидесяти, с усталым лицом, мял в руках фуражку, будто боялся, что его обвинят в лишней откровенности. Но, видимо, совесть подталкивала: пережил он за смену всякое, но это прилипло.
— Вы… жена? — спросил он, когда они разговорились возле реанимации.
— Да, — ответила Альбина.
— Мне неудобно… но, думаю, вам лучше знать. Чтобы потом не было… недосказанности.
Альбина напряглась. Она уже привыкла к тревоге в груди, к шуму крови в ушах, но сейчас этот шум стал тише. Она ждала.
— Мы его… — фельдшер понизил голос, — из Оленьего забирали.
— Из Оленьего? — переспросила она автоматически. — Но у них там домиков от автопарка нет…
— Комнаты снимают у кого придётся. В этот раз у женщины лет тридцати.
Он заметно помедлил, словно выбирая формулировки, но потом всё же произнёс прямо:
— Инсульт у него случился… ну… сами понимаете… в самый разгар близости. Она испугалась и правильно сделала, вызвала скорую сразу. Но… — он снова помял фуражку, видно было, что не первый раз мужик там ночевал. Собственно, она сама сказала: «Коля мой рухнул…» — и заревела.
Слова падали тяжёлыми камнями. Комната в Оленьем. Тридцатилетняя женщина. Близость. «Коля… мой…»
Все эти фразы накладывались на знакомый образ мужа, такого тихого и спокойного. И на их годы вместе, их быт. На то, что никогда, ни разу он не дал ей повода подозревать.
Альбина почувствовала, как по шее поднимается жар. Лицо покрылось пятнами, она это знала по работе, по людям, которые не выдерживали ударов судьбы. Вот и она не выдержала. Хотела бы сжать кулаки, но пальцы онемели.
— Значит… — она говорила медленно, будто каждое слово приходилось вытаскивать из глубины. — Значит, вы хотите сказать… у него была… женщина?
Фельдшер лишь развёл руками:
— Я вам всё сказал как есть. Остальное… не моё дело. Мы спасали мужчину. А что у них там за отношения, думаю, вы уже поняли.
Но она не хотела понимать. Когда мужчина ушёл, Альбина осталась стоять у окна. За стеклом темнело, город подсвечивался редкими фонарями, по двору больницы проходили люди, скорая отъезжала с посвистом тормозов. Мир жил своей жизнью, обыденной, не замечая, что у неё внутри всё опустилось.
«Как он мог?» — мелькнуло первое. «Почему?» «Когда?»
Но за гневом неожиданно подкралась другая, ещё более тяжёлая мысль:
«Ведь сейчас он лежит без сознания. И это всё равно мой муж».
Она подняла взгляд. В дверях реанимации маячили врачи, медсестры, мелькал свет приборов. Николай лежал там, беспомощный, опутанный трубками. И вдруг её накрыло: за тридцать девять лет бывали обиды, были молчания, ссоры, но никогда судьба не оставляла её перед таким выбором.
Она не знала, как жить с тем, что услышала. Не знала, как смотреть на мужа после… Но и отвернуться от него сейчас было бы против самой себя. Альбина медленно подошла к его койке. Положила ладонь на его холодные пальцы.
И тихо сказала так, чтобы никто не услышал:
— Я не прощаю. Но я остаюсь.
Больше месяца она провела у кровати мужа, пока его не перевели в реабилитационное отделение.
В палате восстановительного отделения было тепло. Воздух пах лекарствами и чем-то домашним, может, кипячёной водой, может, чистым бельём, которое только что разложили по шкафам. Через высокое квадратное окно мягко пробивался утренний свет. На соседних койках кто-то тихо храпел, кто-то ворочался, но для Альбины всё это стало привычной музыкой: она проводила здесь больше времени, чем у себя дома.
Николай лежал на кровати, уже узнавая людей. Поворачивал голову, когда она входила, морщил лоб, пытаясь произнести хоть слово. Язык путался, слоги распадались, но взгляд был живой. Смотреть в него было тяжело: она видела в нём и стыд, и просьбу, и растерянность взрослого мужчины, которого жизнь внезапно лишила опоры.
— Ну что, Коля, начинаем? — говорила она спокойно, как говорила бы с любым другим пациентом.
Она клала руки ему на плечи, массировала, разрабатывала каждую мышцу терпеливо. Она знала, где можно надавить сильнее, где стоит быть мягче. Он кривился, морщился, иногда даже пытался отодвинуться, ноги не слушались, но рука могла дрогнуть в знак протеста. Она не обращала внимания.
Профессия — страшная сила. Она умеет разделять человека и боль, долг и личное. Но здесь всё в ней смешалось. Каждый раз, когда она делала растяжку, когда поднимала его неподатливую руку, когда помогала ему вставать на ноги, чувствовала, как внутри то сводит, то отпускает.
Иногда ночью, вернувшись домой, она садилась на край кровати и смотрела в тёмное окно. Там, в зеркальном отражении, видела женщину с уставшим лицом. Ту самую, которая прожила с мужем тридцать девять лет, кормила, стирала, поддерживала. И ту же женщину, которой изменяли два года тихо, регулярно, без тени сомнения.
Но утром снова вставала. Шла в больницу. Делала своё.
Дети приезжали часто. Сын привозил дорогие лекарства, которые врач выписывал через день. Дочь помогала с уходом за отцом.
И оба смотрели на мать так, будто опасались: выдержит ли? А она держалась. Не ради Николая, она это знала, а ради того, что умела лучше всего: спасать людей. Даже если этот человек обливал её душу кипятком.
Через месяц Николай смог сделать первые самостоятельные шаги. Через два стал говорить более уверенно. А ещё через три его выписали.
С того дня на их улице знали: каждое утро, ровно в восемь, идут двое, мужчина, слегка прихрамывая, и рядом с ним женщина под ручку, ровная, спокойная, будто несущая на себе груз, который давно перестала ощущать.
Соседи поначалу качали головами.
— Как можно такое простить?.. — шептались на лавочках.
— Да ни одна бы не выдержала…
— Вот бы мне такую святость, гляди-ка…
Альбина слушала всё это, не задерживая ни одного слова в сердце. Однажды, на вопрос соседки, заданный слишком прямолинейно: «Ты что, совсем зла не держишь?» — она сказала просто:
— Он для меня теперь больной. А за больными ухаживают. Это моё призвание.
Но внутри у неё была другая правда, более холодная: Я уже не жена. И, наверное, никогда больше ею не буду.
Она не высказывала Николаю ничего, не упрекала. Он сам всё понимал. Иногда его взгляд становился виноватым, беспомощным, и тогда она отворачивалась, не потому что не могла видеть, а потому что не хотела, чтобы он видел, как её это всё ещё ранит.
Жизнь шла дальше. Он пил лекарства, она готовила ему строго по рекомендациям врачей.
Он восстанавливался, она старела на глазах, но не от возраста, а от того, что несла на своих плечах и в груди.
И только по вечерам, когда Николай уже спал, а дом наполнялся тем спокойствием, которое раньше казалось счастьем, Альбина иногда думала:
Если бы он умер тогда, мне, возможно, было бы легче. Но Бог решил иначе. Значит, должна нести.
Так и жили: не муж и жена, а больной и та, кто его поднимает. Не пара, а две судьбы, которые когда-то были одной и теперь соединились снова, но уже другой, чужой нитью.
И никто не знал, что внутри неё давно поселилась пустота.
Такая ровная, светлая, почти спокойная, как после долгой, безнадёжной войны, исход которой уже не изменить.
