Василий просыпался рано, по стариковской привычке, еще небо только светлело, а он уже сидел на краю кровати, шаря ногами старые тапки. Тишина в доме стояла такая, что слышно было, как в печке чуть потрескивала угольная крошка. Дом его давно пустовал, четыре года уже прошло, как схоронил Марфу. И хоть соседи твердили, что мужчине одному нельзя, он только усмехался:
— Пожил уже с бабой, хватит. Через год шестьдесят, куда мне жениться?
Он говорил это спокойно, без горечи. Возможно, потому что боль от утраты давно втянулась внутрь, стала привычной, будто старый шрам, который иногда ноет на погоду. А может, потому что сам он не умел жить по-другому.
В то утро он как обычно топил печь, ставил на стол коврижку, сваренную еще вчера, когда услышал: машина к воротам подъехала. Сначала подумал, что Панкрат за какой-нибудь запчастью приехал, да нет: мотор заглох, дверца хлопнула, и знакомый голос окликнул:
— Батя! Ты дома?..
Василий даже не удивился, сын его, Тимур, редко наведывался, но появлялся всегда внезапно, словно ветер. Зашёл в кухню, стряхнул снег с плеча и улыбнулся.
— Ну, здравствуй, старик.
Поздоровались, посидели. Василий подумал, что разговор у сына какой-то натянутый, мнётся, взгляд уводит, кружку вертит. А когда наконец заговорил, лицо у него стало серьёзным.
— Батя… Я вот что хотел сказать. Мы с Нелей думаем переехать к тебе. — И торопливо добавил: — Тебе же лучше будет, хозяйка в доме, да и нам просторнее.
Василий замер. Слово «Неля» обрушилось на него, как ледяная вода. Он вспомнил невестку: вспыльчивая, неухоженная, всё ей не так, всё бурчит, вечно обижена, хозяйничает как королева. Да и жила она у них когда-то недолго, но Василий ту пору запомнил на всю жизнь. Опрокинет сама кастрюлю, а виноват он. Полы не блестят… опять он виноват. Молодая, наглая, а поди попробуй слово скажи против, Тимура настроит, и в доме ссора.
Тогда, помнится, Марфа только вздыхала и шептала мужу за ужином: «Терпи, сыну трудно». А после, когда молодые съехали, она ещё долго по углам мусор невестки выскребала.
И вот снова. Снова эта Неля. Василий медленно отставил кружку и сказал первое, что пришло в голову:
— Не получится, сын.
— Это как… не получится? — нахмурился Тимур.
— А так. Я… — он прокашлялся, — я… предложение женщине сделал. Нехорошо теперь назад отступать. Да и… две волчицы в одном логове не уживутся.
Тимур опешил.
— Ты? Предложение кому-то сделал?..
— А что я, не мужик я что ли? Решил, вот и всё.
Он говорил уверенно, но внутри у него сердце колотилось, врал он так, как не врал даже в юности. А сын смотрел недоверчиво, но спорить не стал.
— Ладно, батя. Подумай ещё.
— Нечего думать, — отрезал Василий.
Сын уехал вскоре, а Василий, ходя по кухне, вздыхал то ли с облегчением, то ли с тревогой. Наговорил, теперь выкручивайся. Но мысль о том, что Нелька может снова хозяйничать у него, приводила его в дрожь. Нет уж. Лучше действительно жениться понарошку, чем терпеть её.
Он вытер руки о полотенце, сел к окну. Во дворе тихо. Снег сыплет ровно, спокойно. И тут в голове всплыло знакомое лицо… Оксана. Женщина надёжная, чистюля, да и знали они друг друга сто лет. Он слышал, что у неё дома тяжко: зять живёт, будто он хозяин, а Оксане оттого ни покоя, ни уважения.
«А что? — подумал Василий. — Может, и правда…».
И чем дольше думал, тем разумнее казалась эта странная затея.
Оксана жила на другом конце деревни в старом, но крепком доме, доставшемся ей от родителей. Дом хоть и добротный, но давно потерял уют: в нём слишком громко топал чужой мужчина, слишком часто раздавался приказной тон, от которого Оксану передёргивало.
Зять её, Семён, с тех пор как остался без работы, поселился у нее насовсем. Сидел сутками у телевизора, щёлкал семечки, швырял шелуху под ноги. Мог запросто сказать: «Теща, чайку мне, да погорячее, чего ты как сонная ходишь?» — и вовсе не шутил. Дочь жалела мужа, уговаривала мать не раздражать его, ведь «ему сейчас трудно». А что Оксане трудно, никому дела нет.
И потому, когда Василий зашёл к ней вечером, она встретила его с усталой улыбкой, что появляется у женщины, у которой давно уже сердце ноет от домашних войн.
— Вася? Ты чего это без предупреждения? — удивилась она, но сама тут же пригласила его в дом.
Он вошёл, огляделся. Всё чисто, как всегда у Оксаны, только напряжение в воздухе висит, будто в доме ругались час назад. Зять, видимо, куда-то вышел, нигде не слышно было ни храпа, ни телевизора.
— Оксан, — начал он, помявшись, — разговор у меня к тебе необычный.
Она присела на табурет, поправила платок, глядя на него настороженно. Он знал, что его слова звучать будут глупо… не мальчишка ведь, а пришёл с такой просьбой, что язык не повернётся повторить дважды.
— Дело такое… — Василий глубоко вздохнул. — Сын ко мне собирается приехать жить. Ты ж её знаешь Нельку.
Оксана кивнула, скривив губы: знала. Всю деревню тогда обошли разговоры о том, как молодая хозяйничала в доме Василия, будто он у нее работник нанятый.
— Ну вот. Я ему сказал… что у меня женщина есть. Будто бы жить вместе собираемся.
Оксана приподняла брови.
— Женщина? У тебя? А чего ж я не слышала?
— Так потому что… — Он покраснел. — Потому что это… ещё не женщина. Я попросить хотел. Поживи у меня с месяц. Чтоб вид был, что… ну…что ты жена.
Между ними повисла пауза. С улицы донеслись чьи-то шаги по снегу, потом стихли. Оксана смотрела долго — сначала изумлённо, потом всё мягче.
— Так значит… ты меня женой хочешь выставить? — спросила она, уже без осуждения, а скорее с лёгкой насмешкой.
— Ну… да. На время, — Василий почесал затылок. — И тебе польза: отдохнёшь от Семёна. Зять твой… ну, нелёгкий человек.
— Это ты мягко сказал, — Оксана шумно выдохнула и вдруг улыбнулась. — Ты думаешь, я откажусь?
Он поднял глаза и увидел, что она не сердится, не удивляется, а словно облегчённо решает для себя что-то важное.
— Даже если и шутка твоя дурная, Вась… — она покачала головой. — Мне отдохнуть от них всех надо. А у тебя спокойно. Да и ты… человек надёжный.
Она сказала это просто, но Василию почему-то стало тепло.
— Ну значит, договорились, — пробормотал он, будто опасаясь, что она передумает. — На месяц. А там уж поглядим.
— Месяц, так месяц, — легко согласилась Оксана. — Только ты меня предупреди, когда сын появится. Чтобы уже… по-настоящему выглядело.
Они обсудили, что ей взять, как разыграть «семейную жизнь». Но разговор неожиданно перешёл на другое: о её дочери, о Марфе, о старых соседях. Смеялись над общими воспоминаниями, как давно знакомые люди, которым хорошо рядом.
Когда Василий уже собирался уходить, в сенях послышался громкий голос Семёна:
— Теща! Ты чё там трещишь? Я есть хочу!
Оксана побледнела, взгляд её стал тяжёлым. Василий почувствовал, как внутри всё сжалось.
— Завтра заберу тебя, — тихо сказал он. — Утром. Пока его дома нет будет.
Она улыбалась.
Уходил он с чувством, что начинает не просто задумку, а что-то, чего давно боялся, новой жизни. Но шаги у него были уверенные, будто решение он принял правильное.
На следующий день Василий поднялся ещё раньше. Пока варил кашу, поминутно поглядывал в окно. Он сам удивлялся своему беспокойству: невеста понарошку, договор на месяц, а сердце всё равно не на месте.
Около восьми утра он уже был у её дома. Двор Оксаны был тихим, даже слишком, будто люди внутри ходили на цыпочках. Василий постучал в дверь, и почти сразу показалась она: в пальто, с узлом в руках и усталой, но светлой улыбкой.
— Я готова, — сказала она тихо.
Он увидел, как она оглядывается через плечо, будто ждёт, что зять выскочит с криком. Но дом молчал. И Василий, не говоря лишнего, взял у неё узел.
— Пойдём.
Шли они медленно, не потому что тяжело, а потому что шаги их будто подстраивались друг под друга. Василий держал узел, а Оксана шла рядом, прижимая к груди маленький свёрток. Он всматривался в её лицо и не находил в нём ни растерянности, ни стыда. Только лёгкую решимость.
— Спасибо тебе, Вась, — вдруг сказала она, не глядя на него. — За то, что вытащил меня сегодня из этого омута.
— За что спасибо? — Он пожал плечами. — Мне ж тоже помощь нужна.
— Тебе нужна не такая помощь, — тихо произнесла она, и Василий почему-то не нашёл, что ответить.
Когда они вошли в дом, Оксана сразу будто ожила. Увидев порядок, аккуратно сложенные полотенца, почувствовав запах печи, она поставила свой узел и сказала:
—У тебя всё на месте, прям как у Марфы было.
Василий слегка усмехнулся. Марфа всегда была образцовой хозяйкой, и сравнение это он услышал не впервые, но сейчас отчего-то внутри кольнуло.
— Ну что, устраивайся, — сказал он ей и показал комнату, где раньше спали дети. — Под тебя я тут кровать уже переставил.
Она оглядела комнату, вздохнула:
— Хорошо у тебя. Тихо и чисто.
А потом закатала рукава и пошла на кухню. Василий не успел заметить, как она там очутилась. Только услышал звон посуды, и через минуту уже запах свежего теста.
— Ты чего это там? — заглянул он.
— Я? Пирожки ставлю. Ты ведь вчера и не ел толком, волнуешься, — сказала она просто.
Он хотел возразить, но только хмыкнул. Дом оживал.
Ближе к полудню они сидели за столом, ели горячие пирожки. Оксана сосредоточенно вытирала руки о фартук, временами поглядывая на него. Василию казалось, что сидит он не с временной «жёнкой», а будто так и было всегда, двое взрослых людей делят обычный день.
— Завтра Тимур будет? — спросила она осторожно.
— Должен подъехать. Проверить, так сказать, обстановку.
— Ну и пусть приезжает. Только ты скажи, что я тут надолго. И что всё у нас по-настоящему.
Василий поднял брови:
— По-настоящему?..
— А как ты хотел? — Оксана взглянула прямо. — Либо играем роль честно, либо не играем вовсе.
Он рассмеялся. Со стороны, наверное, выглядело это странно: два взрослых, не молодых человека договариваются, как убедить сына. Но смех был таким, которого у Василия давно не было.
Оксана тоже улыбнулась, взяла в руки кружку:
— Ты только не молчи при сыне, а то он догадается. Мужик должен уверенно себя вести.
— Мужик? — Василий развёл руками. — Так я что, по-твоему, не мужик?
— Мужик, — ответила она мягко. — Да только давно один жил. Отвык. А я тебе помогу.
Он смотрел на неё и понимал: чужой она ему не была никогда. Да и вроде не красива особенной красотой, но лицо спокойное, и рядом с ней сразу как-то легче дышится.
— Ладно, — сказал он. — Завтра сыграем.
Вечером он вышел во двор, покурить перед сном. А Оксана стояла у окна, вешая чистые занавески, привезла с собой, как оказалось.
— Ты что, свои вешаешь? — удивился он с крыльца.
— А что? Вижу, твои старые выцвели. Думаю, пока тут живу, пусть дом веселее будет.
— На месяц? — усмехнулся он.
Она подняла глаза, и в них мелькнуло что-то тихое, почти неуловимое.
— Месяц — время длинное. Может, и жизни хватит, чтобы вздохнуть спокойно.
Василий затушил сигарету и вдруг понял: в его доме пахнет не просто едой и печью, а присутствием женщины.
Тимур приехал неожиданно, как всегда. Василий только успел наколоть дров и занести охапку в сени, как у ворот зафыркал мотор. Оксана выглянула из кухни, где стряпала на обед, и спросила:
— Он?
— Он, — вздохнул Василий, опуская охапку на пол.
Тимур вошёл в дом быстро, с порога оглядываясь так, будто искал подвох. И сразу заметил: на полу свежие коврики, на окне — новые занавески, на столе — подставка под горячее, такого никогда в этом доме не было.
— Батя… — протянул он, подозрительно хмурясь. — А ты что… ремонт тут затеял?
— Какой ремонт? — спокойно ответил Василий. — Порядок навёл, и всё. Женщина в доме, сам понимаешь.
И тут Оксана вышла из кухни, вытирая руки о фартук, уверенная, как будто жила здесь всегда.
— Здравствуй, Тимур, — сказала она ровным, дружелюбным голосом.
Тимур замер, будто его ударило током. Он помнил Оксану, но не часто видел. И уж точно не ожидал её увидеть в доме у отца.
— Оксана… А вы… что… вы тут?..
— Живу теперь у Василия, — просто ответила она. — Да и помогаю по дому. Не молодеем уж, надо друг друга поддерживать.
Василий почувствовал, как сын переводит взгляд с неё на него.
— Батя… — начал Тимур тихо. — Так это правда?
— А что тебе неправдой кажется? — Василий даже не моргнул. — Женщина мне всегда нужна. Да и я ей не помеха.
Оксана, словно понимая, что его слово должно прозвучать твёрже, подошла к столу, поставила на него тарелку с пирожками.
— Можете попробовать, Тимур. Я напекла. Всё своё, домашнее.
Тимур сел за стол, взял пирожок, откусил. И будто весь его настрой рухнул. Он медленно проглотил и сказал:
— Батя… ну ты даёшь. Я думал… ты просто сказал… А ты, выходит, по-настоящему…
— По-настоящему, — повторил Василий твёрдо.
Тимур долго сидел молча. Потом ещё взял пирожок. Потом третий. А Оксана тихо убирала крошки со стола, не навязываясь, но и не исчезая.
— Нелька… — вдруг сказал он задумчиво. — Нелька с такой женщиной не уживётся.
— Так я тебе и говорил, — Василий пожал плечами. — Две волчицы в одном логове никогда не жили и не будут жить.
И тут Тимур поднял на отца глаза, будто впервые за долгое время видел его таким: спокойным и уверенным.
— Я понял, — сказал он. — Выбор твой правильный.
Он встал, подошёл к Оксане, кивнул вежливо:
— Вы… держитесь его. Батя мой… он хоть и упрямый, но сердцем добрый.
Оксана улыбнулась:
— Знаю.
Уже у порога Тимур обернулся:
— Мне бы такую… — сказал он тихо. — А Нелька… да, не место ей здесь.
Когда он уехал, Василий долго стоял на крыльце, глядя ему вслед. Потом медленно вернулся в дом. Оксана сидела на кухне, скручивая полотенце, будто боясь нарушить тишину.
— Ну что, — с ухмылкой сказал Василий. — Кажется, справились.
— Кажется, да, — ответила она. — Только вот… месяц прошёл. Мне-то уходить пора.
Он подошёл ближе, остановился напротив и сказал то, что давно теплилось в груди:
— А я вот думал… Зачем уходить? Если тебе здесь хорошо… и мне тоже.
Оксана подняла глаза. Они смотрели друг на друга долго, не торопясь, будто примеряясь, можно ли теперь говорить открыто.
— Вась… — тихо сказала она. — Мне не хочется уезжать. Не хотелось с самого первого дня.
Он кивнул, будто только подтверждая то, что и сам давно понял.
— Значит, останешься? — спросил он.
Она улыбнулась так тепло, что дом будто стал светлее.
— Останусь, — сказала она.
С тех пор в доме Василия снова пахло пирожками, чистым бельём и свежестью. Оксана раскладывала по местам всё, она любила порядок. Василий колол дрова, отряхивая снег с валенок. Они двигались по дому так, будто много лет прожили вместе, слаженно, без лишних слов.
И никто больше не вспоминал о том, что началось всё с хитрости. Потому что хитрость со временем превратилась в самое простое и настоящее: в жизнь, которая пришла к ним обоим, пусть поздняя, но такая, какая и нужна двум людям, уставшим от одиночества.
