Галина Сергеевна стояла у калитки собственного дома и всматривалась в знакомый, чуть покосившийся забор, словно видела его впервые. За сорок лет здесь выросло столько зим и лет, столько трав и спелых яблок, столько смеха, детских слёз, летних вечеров с соседками, что казалось, этот дом не продать и не забыть. Но она всё же решилась. Решилась ради будущего, которое так долго оставалось лишь робкой надеждой.
— Ну что, старушка, — пробормотала она себе под нос, закрывая калитку. — Пора в новую жизнь.
Сердце хрупко дрогнуло от волнения. Шестидесятипятилетняя, но по виду бодрая, стройная, со взглядом женщины, которая знает себе цену. Так всегда говорил Борис. Он умел говорить правильные слова, особенно в те вечера, когда замолкала его старая радиола, а в окне мягко гасил свет закат.
Познакомились они случайно на рынке. Сначала просто здоровались, потом пили чай у него дома, потихоньку перешли к общим прогулкам. И вот уже пять лет Борис был рядом. Пять лет понимания, нежности, пусть не бурной, как в молодости, но надёжной. Он часто говорил:
— Галя, жить один старик не должен. Переезжай ко мне, будет нам спокойней. И я за тобой пригляжу, и ты не одна.
Она улыбалась в ответ, в душе смущалась, даже жеманничала, как девчонка. Кто бы мог подумать, что на исходе шестого десятка можно снова услышать предложение о «совместной жизни»?
Когда Борис предложил переехать окончательно, Галина Сергеевна долго не раздумывала. Дом большой, детям он уже не нужен. Дочь с мужем живут в городе, сын в новостройке на окраине. Она давно приняла решение: деньги всё равно им уйдут, так пусть сейчас помогут.
Продала дом быстро. Покупатели нашлись семейные, молодые, с двумя мальчишками, которые бегали по двору, словно крестили его своими следами. Галина Сергеевна, наблюдая за ними, неожиданно поняла: дом не уходит в пустоту, он просто меняет хозяев, как книга, переходящая в новые руки.
Когда деньги легли на счёт, она позвала детей.
— Забирайте, — сказала она просто. — Вам нужнее. А я к Борису переезжаю. У нас всё серьёзно.
Дочь насторожилась, сын удивлённо поднял брови, но спорить не стали. Мать всегда была самостоятельной, её решения твёрдыми. Так было и раньше, так продолжалось и теперь.
Через два дня Галина Сергеевна стояла на крыльце дома Бориса с двумя чемоданами. Всё, что не уместилось, подарила соседкам или выбросила без сожаления.
Борис встретил её радостно. Даже поставил чайник, как он умел, но с правильной интонацией в голосе:
— Ну, теперь ты дома, Галя.
Дом действительно был уютным: светлый, аккуратный, с вышитыми салфетками, которые когда-то делала его покойная жена. Она не чувствовала ревности к незнакомой женщине, только лёгкую неловкость, будто вступала в чужую историю, где начинали писать новую главу.
— Обживёмся, — сказал Борис. — Я тебе комнату приготовил. Нравится?
Комната была маленькая, но тёплая, с широким окном на яблоню. Галина Сергеевна кивнула, чувствуя, как внутри распускается что-то мягкое, долгожданное.
В тот вечер она ложилась спать уверенной: наконец-то всё у неё складывается. Дом оставлен, дела завершены, дети обеспечены. А впереди спокойствие рядом с человеком, которому она доверилась.
Она даже мысленно поблагодарила судьбу. Поздняя, но такая желанная любовь, тоже подарок.
Первые недели совместной жизни прошли удивительно легко. Галина Сергеевна быстро вжилась в новый уклад: помогала Борису по дому, готовила, наводила порядок. Он же, по-мужски неловко, но старательно, приносил ей с рынка любимые груши, чинил сломанные полочки и каждый вечер спрашивал:
— Тебе у меня не тесно, Галя?
Она отвечала, что ей хорошо. И правда, ей было спокойно. Она начинала забывать про тревогу, которая много лет жила внутри. Казалось, будто сама жизнь наконец позволила ей опереться на чьё-то плечо.
Но однажды утром в дверь громко постучали. Стук был резкий, требовательный, не такой, каким стучат гости.
Борис, чуть помрачнев, вышел в коридор.
— Кто там?
— Это я, пап, — слышалось за дверью.
Голос женский, но с той интонацией, какой дети пользуются, когда требуют внимания.
Дверь открылась, и на пороге появилась высокая женщина лет сорока. Волосы собраны сзади в пучок, взгляд, острый, недовольный. За её спиной виднелся чемодан на колёсиках.
— Катя? — удивился Борис. — Ты что… случилось?
— Случилось, — отрезала она, не поздоровавшись. — С Андреем мы расстались. Я пришла домой.
Она прошла мимо, будто хозяевами были только она и её прошлое. Чемодан загремел по полу. Галина Сергеевна вышла из кухни и нерешительно улыбнулась:
— Добрый день… Я Галина…
Но Катя даже не взглянула.
— Папа, — сказала она, указывая глазами в сторону кухни, — а это кто?
Борис кашлянул, смутился.
— Это… Галя. Она теперь живёт со мной. Мы уже давно…
Екатерина сузила глаза, и в её взгляде промелькнуло недовольство, в котором было больше презрения, чем удивления.
— Значит, я у себя дома не могу спокойно пожить, да? — сказала она резко. — Тут… чужие люди?
Слово «чужие» прозвучало обидно. Галина Сергеевна почувствовала, как внутри что-то болезненно кольнуло, словно холодок прошёл по спине.
— Катя, хватит, — попытался остановить её Борис. — Дом большой, всем хватит места.
Но дочь уже направилась в гостиную, скидывая куртку, будто она и есть хозяйка.
Борис вернулся к Галине Сергеевне с виноватым выражением.
— Не ожидал… — прошептал он. — Она всегда была непростая. Но, надеюсь, она успокоится. Ты не переживай.
Она попыталась улыбнуться.
— Да я… всё понимаю. Дети… они такие.
Но в глубине души у нее шевельнулась тревога. Ещё утром она думала о том, как хорошо всё складывается, а теперь будто тень упала на уют её новой жизни.
К вечеру Катя обошла весь дом, заглянула во все комнаты, покривилась, увидев в шкафчике вещи Галины, и даже села за стол так, будто проверяла, насколько здесь всё по-прежнему её.
А поздно вечером Галина Сергеевна услышала обрывок разговора из соседней комнаты.
— Пап, зачем тебе это? — Катин голос звучал жёстко. — Ты что, старость решил делить с посторонней женщиной? Ты лучше меня спроси. Мне где жить? А она кто тебе?
— Катя… Галя мне близкий человек. Мы вместе…
— Вместе? — резко переспросила дочь. — Она твоё место заняла и моё. И вообще, пап, я здесь жить буду. А она… ну ты сам должен понимать.
Галина Сергеевна тихо прикрыла дверь. Её пальцы слегка дрогнули. Она была воспитана так, чтобы не подслушивать, но этот разговор был громким, специально сделанным таким, чтобы она услышала.
В груди образовалась знакомая тяжесть. Тяжесть той самой беспочвенной тревоги, которую она так надеялась оставить в прошлом.
Утром дом был непривычно тих. Борис ушёл в магазин, а Катя заперлась в бывшей комнате матери, раздавала командирские распоряжения, переставляла мебель, выбрасывала старые салфетки, которые Галина Сергеевна аккуратно стирала и гладила. Сквозь приоткрытую дверь доносился грохот и недовольное бормотание.
Галина Сергеевна ходила по кухне почти бесшумно. Маленькая тень тревоги, поселившаяся в ней вчера, разрослась в тревожное облако. Она не знала, чем помочь, как успокоить дочь хозяина, и стоит ли вообще вмешиваться. Чужой дом есть чужой дом — мысль простая, но упорная.
Когда Борис вернулся, Катя сразу вышла в коридор, будто ждала момента для разговора.
— Папа, нам нужно срочно поговорить, — сказала она тоном, не терпящим возражений.
Они зашли в гостиную. Дверь прикрылась, но не до конца, и голоса звучали отчётливо.
— Повторяю, я жить здесь буду, — сказала Катя твёрдо. — Мне сейчас нельзя одной, ты же знаешь. После развода я еле держусь. А ещё эта ипотека…
— Катя, ну мы разберёмся. Но Галя… она ни в чём не виновата.
— Она лишняя. Я не собираюсь жить с ней под одной крышей. Ты хочешь, чтобы я после развода делила дом с незнакомой женщиной? Мне и так тяжело.
Галина Сергеевна услышала, как дрогнул голос Бориса.
— Кать, ну что ты говоришь…
— Папа, — перебила дочь. — Если она останется здесь, я уйду и не вернусь. Ты меня навсегда потеряешь.
Последние слова она произнесла с нажимом, почти шёпотом, но так, чтобы пробить любого родителя. И пробила.
Борис долго молчал. Так долго, что Галина Сергеевна успела сесть на стул, положить руки на колени и почувствовать, как внутри всё сжимается в тугой узел.
Наконец дверь скрипнула. Борис вошел с серым, помятым лицом. Он не мог даже сразу посмотреть ей в глаза.
— Галя… — начал он, и она уже всё поняла.
Она тихо поднялась.
— Ничего не говори, Борь. Я все слышала.
Он заморгал, будто от смущения, а может, от стыда.
— Я… я не хочу, чтобы ты уходила. Но Катя… она сейчас в тяжёлом состоянии. Она дочь. Понимаешь?
— Конечно, понимаю, — сказала она мягко, хотя сердце будто стеклом резало. — У детей всегда особое право. Любая бы тоже, наверное, так поступила.
— Нет, Галя, это не то… — Борис робко коснулся её руки. — Это временно! Только пока она не придёт в себя. Потом мы что-нибудь придумаем. Ты же знаешь, я к тебе привязан. Не думай, что я тебя бросаю.
«Не бросаю» прозвучало так неуверенно, что стало только больнее. Она вздохнула и улыбнулась, не ему, а себе, чтобы не потерять достоинства.
— Мне нужно немного времени, чтобы собрать вещи.
Катя в коридоре стояла, скрестив руки на груди, с видом победительницы. Она даже не спрятала облегчённого вздоха, когда Галина Сергеевна прошла мимо.
Вечером она тихо закрыла за собой дверь дома Бориса. Чемоданы на колёсах глухо скрипели по гравию. Борис, стоя на крыльце, пытался что-то сказать, но слова застревали у него в горле. Он выглядел маленьким, растерянным, но не настолько, чтобы пойти против желания дочери.
Галина Сергеевна остановилась у ворот и оглянулась в последний раз.
Пять лет надежды. Пять лет осторожной любви, которая казалась такой надёжной. Всё растворилось в одном коротком, но беспощадном разговоре.
Она пошла к остановке, чувствуя, как лёгкий ветер касается её лица, будто пытаясь стереть следы сегодняшнего дня. Но внутри не было ни ветра, ни тепла. Только пустота.
Теперь ей оставалось одно: найти, где переждать ночь. А завтра идти к дочери.
Утро началось с тяжёлой простоты: сумка в руках, проведенная ночь на вокзале, мысли спутанные, как старые нитки. Галина Сергеевна сидела на скамейке у подъезда дочери и ждала, когда та вернётся с работы. Не звонить же заранее, дочь рано уходит и поздно возвращается. Да и как скажешь по телефону: «Меня выгнали, мне некуда идти»? Слова будут звучать чужими, будто не о ней.
Когда подъехало такси и из него вышла Лена, её дочь, та удивилась:
— Мам? Ты чего здесь сидишь? Что случилось?
Галина поднялась и попыталась улыбнуться, как будто приехала просто в гости.
— Да так… подумала, загляну. С Борисом… вышла небольшая неприятность. Надо где-то пока пожить.
Лена нахмурилась. Её взгляд был внимательным, но не тёплым, скорее осторожным, как у человека, который заранее ищет, что ему придётся объяснять дома.
— Пойдём, — тихо сказала она.
В квартире пахло чем-то жареным и свежим хлебом, зять, как всегда, готовил ужин. Он взглянул на Галину Сергеевну, не улыбнулся, но поздоровался вежливо. Лена подвела мать к кухонному столу, налила ей чаю.
— Мам, а что значит «небольшая неприятность»? — спросила она прямо.
Галина вздохнула.
— У Бориса дочь вернулась. С разводом там… проблемы. И… ну… ей нужно место. Она попросила меня уйти.
Наступила тишина. Зять первым её нарушил, голос у него был спокойный, но слишком деловой.
— Лена, ты понимаешь, что нам сейчас очень тесно? Две комнаты, дети… Если твоя мама поживёт месяц, мы справимся. Но надолго никак.
Лена сжала губы.
— Мам, ты же помнишь… у нас ипотека, работа, расписание. Мы тебя любим, но… это всё сложно.
Слово «сложно» прозвучало как маленький приговор. Чтобы не мучить их, Галина Сергеевна сама кивнула.
— Я ненадолго. Мне просто нужно переждать, пока… ну… пока решу, что дальше делать.
Но уже через два дня зять стал приходить мрачным, дети —шумели, а Лена ходила с тревогой в глазах, как будто боялась, что мать задержится навсегда.
На третий вечер Лена тихо сказала:
— Мам, может… ты к Серёже поедешь? К него квартира просторнее.
Сын встретил её сдержанно.
— Мамуль, заходи. Ты чего так поздно?
Она снова рассказала свою историю, почти шутя. Но за спиной сына стояла Наташа, невестка, руки скрещены, взгляд холоден.
На кухне Наташа уселась напротив свекрови, не скрывая усталости.
— Галина Сергеевна, вы же понимаете… У нас свои планы. Ремонт, ипотека, работа. Если вы поживёте немного, ладно. Но… пожалуйста, ненадолго.
На этот раз слово «ненадолго» прозвучало ещё жёстче, словно жирная точка в конце предложения.
И снова два дня. Неловкие ужины. Взгляды, в которых читались просьба и тревога: уйди сама, не заставляй говорить прямо.
На третий день сын сказал:
— Мам, давай я тебе помогу снять комнату, чтобы нам всем было… ну… спокойно.
Всё было произнесено мягко, но смысл был такой же, как у Бориса, Лены и Наташи: ты лишняя.
Комната нашлась быстро, в коммунальной квартире, где пахло старым ковром, влажной штукатуркой и чужими супами. Хозяйка — одинокая пенсионерка, сварливая, но аккуратная. В комнате помещалась кровать, крошечный стол и узкий шкаф. Окно выходило во двор, где по вечерам скрипели ржавые качели.
Когда дверь за хозяйкой закрылась, Галина Сергеевна села на кровать. Она была жёсткая, пружины давили в спину. В углу тикали старые часы, а в коридоре ругались соседи.
Она положила руки на колени, как делала всегда, когда хотелось не расплакаться, а просто остаться человеком.
— Надо пережить, — прошептала она. — Проживу.
Но в груди щемило от того, как легко двери закрывались перед ней: одна за другой, дом за домом, словно она не мать, не женщина с судьбой, а чемодан без ручки, неудобный, но жалко выбросить.
Вечером она включила маленькую лампочку, поставила на стол кружку с чаем и посмотрела в окно.
Чужой двор, как чужая жизнь. И, может быть, когда-нибудь она снова найдёт место, где никто не скажет: «ненадолго». А пока тишина коммуналки медленно обнимала её, и Галина Сергеевна училась начинать всё сначала.
