– Маш, может, к маме твоей съездим? Проведаем ее, а? Давно ведь не были…
Мария оторвалась от телефона, скользнула взглядом по мужу. Алексей стоял в дверном проеме кухни, прислонившись плечом к косяку, и в его глазах читалось то самое выражение – мягкое, участливое, от которого хотелось немедленно сменить тему.
– Да все с ней нормально, – Мария махнула рукой и вернулась к экрану. – Созванивались на днях.
– Она же в больнице лежала недавно. С сердцем, ты говорила.
Алексей не двинулся с места. Ждал. Мария знала эту его манеру – не давить, просто стоять и ждать, пока она сама не выговорится. Обычно срабатывало. Но не сегодня.
– Леш, ну какое нафик сердце, – Мария отложила телефон, потому что игнорировать мужа дальше было бы уже откровенной грубостью. – Она притворялась. Понимаешь? Я к ней два месяца не ездила, вот она и устроила спектакль. Позвонила, голос слабый, еле дышит – приезжай, дочка, плохо мне. Я примчалась, а она на следующий день уже огурцом.
– Притворялась, что с сердцем плохо?
В голосе Алексея не было обвинения. Только вопрос. Но Марию все равно царапнуло.
– Ты же ее не знаешь, как я. Это ее любимый прием. С детства так делала – чуть что, хваталась за грудь, охала. А потом выяснялось, что ей просто внимание нужно.
Алексей нахмурился. Эта складка между бровей – Мария изучила ее за восемь лет брака. Означала она не злость, а скорее растерянность. Непонимание. Он вырос в семье, где мать была теплой, отец надежным, а бабушка пекла пироги по воскресеньям. Ему не объяснишь.
– Давай лучше решим, что на выходных делаем, – Мария поднялась с дивана, подошла к мужу, положила ладони ему на грудь. – Может, в тот новый ресторан сходим? Ну, Леш…
Алексей накрыл ее руки своими, но складка между бровями не разгладилась. Мария знала, что он не забудет этот разговор. Уберет его куда-то в дальний ящик памяти, а потом достанет в самый неподходящий момент. Но это будет потом. А сейчас она потянулась и поцеловала его в уголок губ.
Вечером, когда Алексей уехал на деловой ужин, Мария устроилась в спальне с книгой. Модный роман, который обсуждали все подруги, что-то про сложных женщин и непростые отношения. Она прочла страницу, потом еще одну, а потом поняла, что не помнит ни слова. Буквы складывались в предложения, предложения в абзацы, но смысл ускользал, как вода сквозь пальцы.
Мать стояла перед глазами…
Маленькая квартирка на окраине Подольска. Обои в коридоре отклеились в углу еще лет пять назад, так и висят неприглядным лоскутом. Линолеум на кухне протерся до дыр у плиты и у раковины – там, где мать топталась каждый день, готовя свои бесконечные супы и каши. Занавески… Господи, эти занавески. Мария дарила ей новые на каждый день рождения, а мать все никак не повесит, хранит в шкафу, бережет. Для какого-то мифического особого случая, который никогда не наступит.
И сама мать. Серая. Блеклая. В вечных своих платьях, застиранных до потери цвета. Сколько раз Мария пыталась – покупала ей вещи, хорошие, качественные. Мать благодарила, прятала в тот же шкаф, к занавескам.
Мария закрыла книгу, уставилась в потолок.
На свадьбе. Вот когда она сгорала от стыда по-настоящему. Гости со стороны Алексея – его партнеры по бизнесу, их жены в платьях от дизайнеров, с укладками, с маникюром. И мать. В своем лучшем костюме, который казался ей нарядным, а на деле был дешевой синтетикой с рынка. Мария видела, как они переглядывались. Как одна из женщин наклонилась к другой, шепнула что-то. Обе посмотрели на мать. Мать не заметила – она была счастлива, глаза блестели от слез, и эта ее искренняя радость была почти невыносима.
«Это мамочка невесты», – сказала потом та женщина. И в слове «мамочка» было что-то такое, от чего Марию передернуло даже сейчас, спустя восемь лет…
Она вырвалась. Институт, работа, карьера, Алексей. Квартира в хорошем районе, машина, отпуска в Европе. Она сделала себя сама, выстроила эту жизнь по кирпичику, и теперь…
И ей стало стыдно за такую мать. Стыдно перед мужем, который вырос в обеспеченной семье. Стыдно перед знакомыми, коллегами. Вот она и отгородилась от матери.
Мария тряхнула головой, отгоняя мысли.
Она не поддастся эмоциям, не в этот раз…
…Полгода пролетели незаметно. Каждый раз, когда Алексей заговаривал о поездке к матери, Мария находила причину. То работа, то усталость, то пробки – в Подольск ехать часа два в хорошем случае, а в плохом можно и все четыре простоять. Алексей кивал, но во взгляде его появилось что-то новое, что-то похожее на молчаливый вопрос, который он так и не решался задать вслух. Мария натягивала улыбку, переводила разговор на отпуск или ремонт в ванной, и Алексей отступал. До следующего раза.
Звонок раздался в субботу утром. Мария глянула на экран – тетя Валя, мамина сестра. Сбросила. Через минуту телефон зазвонил снова. Мария отложила его экраном вниз. На третий раз что-то екнуло под ребрами, какое-то нехорошее предчувствие заставило все-таки принять вызов.
– Маш, – голос тети Вали был глухим, незнакомым. – Мамы твоей больше нет. Сегодня утром ушла… Сердце…
Мария слушала и ничего не запоминала. Что-то про последние полгода, про лечение, про то, как мать скрывала, не хотела беспокоить. Про то, как каждый день спрашивала – Машенька не звонила? Не приедет? Слова доносились будто сквозь толщу воды, теряя смысл и очертания. Ноги вдруг стали чужими, ватными, и Мария медленно осела на пол прямо посреди коридора. Телефон выскользнул из пальцев, глухо стукнулся о паркет.
Алексей возник рядом мгновенно, подхватил ее под локти, забрал телефон. Мария смотрела на его лицо и видела, как оно менялось – от тревоги к пониманию, от понимания к чему-то темному и горькому. Он слушал тетю Валю, а Мария видела, как сжалась его челюсть, как побелели костяшки пальцев на телефоне. Он все понял. Про полгода отговорок, вранье, ее стыд, который оказался важнее родной матери.
Дальше все слилось в мутное пятно. Дорога в Подольск, какие-то люди, голоса. Алексей решал, договаривался, организовывал – прощание, церемония, все как положено. Мария существовала рядом, но будто за стеклом, отделенная от реальности невидимой преградой.
Очнулась она в материнской квартире, на коленях посреди комнаты, прижимая к груди старое серое платье. То самое, застиранное до потери цвета, которое так ее раздражало. Ткань пахла мамиными дешевыми духами, и от этого запаха что-то окончательно сломалось внутри. Рыдания рвались из горла – страшные, некрасивые, со всхлипами и подвываниями. Мария раскачивалась из стороны в сторону, вцепившись в это платье так, словно оно могло вернуть ей мать.
– Я же просто стеснялась ее, – Мария захлебывалась словами, когда Алексей опустился рядом. – Понимаешь? Просто стеснялась. Специально не приезжала. Тебя боялась привезти. А она… она болела все это время, а я думала – притворяется. Я думала, она манипулирует мной, Леш. А она правда болела. Она ждала меня. Каждый день ждала…
Мария уткнулась лицом в платье, и плечи ее тряслись так сильно, что Алексей еле удерживал ее в руках.
– Я же могла приехать. В любой день могла. Два часа на машине, господи, всего два часа. И она была бы жива, она бы знала, что я люблю ее, что мне не все равно…
Алексей притянул ее к себе и молчал. Просто держал, крепко, надежно, пока Мария задыхалась от вины и запоздалого осознания.
…Потом потянулись недели, каждая из которых была похожа на предыдущую. Мария моталась на кладбище каждые выходные, сидела у свежего холмика, разговаривала с тишиной. Просила прощения. Снова и снова, как заевшая пластинка. Однажды встретила там тетю Валю – та стояла чуть поодаль, словно не решаясь подойти.
– Она тебя не винила, – сказала тетя негромко. – До последнего ждала, надеялась, что приедешь. Но никогда не винила, ни разу плохого слова не сказала. Все повторяла – у Машеньки работа, у Машеньки семья, ей некогда.
Мария молчала, глядя на серый камень с маминым именем.
– Отпусти это, Маша. Прости себя. Ей бы этого очень хотелось…
Дорога домой тянулась бесконечно. Мария смотрела на проплывающие за окном дома, деревья, машины – и думала о том, что отдала бы сейчас все. Квартиру, карьеру, эту благополучную выстроенную жизнь. Все до последней копейки – за один час. За один разговор. За возможность обнять маму и сказать то, что так и не сказала. Не успела…
