Пётр сидел на диване, когда раздался телефонный звонок. Телефон лежал рядом, на журнальном столике, и экран вспыхнул именем дочери. Пётр сразу потянулся к нему, будто ждал этого звонка. Он даже не успел сказать ни слова, как лицо его резко изменилось: губы сжались, брови сошлись, он вскочил с места так стремительно, что диван скрипнул.
Вера в это время домывала посуду. Вода шумела, тарелки звякали, и она не сразу обратила внимание на мужа. Но, повернув голову, она увидела, как Пётр уже натягивает куртку, не глядя попадает рукавом, торопится, будто боится опоздать.
— Петь, ты куда? — крикнула она из кухни.
— Оля позвонила, — отозвался он, застёгивая молнию. — Сказала, чтоб я приехал и забрал её. Устала она от этих ссор.
Он уже подошёл к двери, взялся за ручку, но вдруг обернулся, словно вспомнил что-то важное. Усмехнулся криво и, будто передразнивая, сказал:
— А ты всё хороший у нас зять. Вот тебе и хороший. Вспомни, что я тебе насчёт него говорил. Вот послушали бы меня с Ольгой…
Дверь хлопнула. Вера осталась стоять посреди кухни, потом выключила воду, вытерла руки о фартук и медленно села на стул. Кухня вдруг показалась пустой и тесной. Часы над холодильником громко отсчитывали секунды.
Да, десять лет назад они с мужем были в настоящих контрах, когда дочь впервые привела в дом своего жениха. Тогда Оля предупредила заранее, что придёт не одна, и весь день Вера суетилась: протёрла пыль, перемыла полы, испекла пирог, достала праздничные тарелки. Пётр ходил мрачный, бурчал, что не видит смысла в этих приготовлениях, но помогал молча: вынес мусор, сходил в магазин, принёс торт.
Максим пришёл вовремя. Высокий, подтянутый, в аккуратной куртке, с уверенной улыбкой. Поздоровался крепко пожал руки каждому, посмотрел в глаза. За столом он держался свободно, рассказывал о себе, о родителях, о работе, о том, как увлекается спортом. Говорил легко, шутил, и Оля рядом с ним светилась, то и дело поглядывала на него, поправляла волосы.
Вера тогда даже поймала себя на том, что ей приятно его слушать. В доме давно не было таких разговоров. Пётр отвечал коротко, больше кивал, чем говорил. Максим же поддерживал любую тему, расспрашивал, не перебивал, смеялся к месту. Вера тогда подумала, что дочери повезло: не будут сидеть вечерами молча, каждый уткнувшись в своё.
Когда молодые ушли, в доме стало непривычно тихо. Пётр молча убрал со стола, сложил тарелки, сел напротив Веры и только тогда заговорил. Он говорил жёстко, без обиняков, доказывал, что парень этот ненадёжный, что слишком уж он гладкий да обходительный. Вера вспылила, слова полетели одно за другим, разговор быстро перешёл на повышенные тона. Пётр говорил о дочери, Вера о себе, и каждый слышал только своё.
В конце концов она тогда сказала, что не стоит лезть, что дочь взрослая и сама разберётся. Пётр только махнул рукой, но замолчал.
Теперь Вера сидела на кухне, вспоминая тот вечер, и слушала, как тикают часы. За окном уже темнело, на улице зажигались фонари. Она поднялась, подошла к окну и долго смотрела вниз, на дорогу, по которой Пётр уехал за дочерью.
Пётр ехал молча, крепко сжимая руль. Дорога была знакомая, он знал каждый поворот, каждый светофор, и потому ехал быстро, почти не глядя по сторонам. Телефон лежал в кармане куртки, и он не доставал его, всё нужное Оля уже сказала. Сказала коротко: «Пап, приезжай, забери меня».
У дома дочери он остановился резко, припарковался у самого подъезда. Свет в окнах на третьем этаже горел. Пётр вышел из машины, захлопнул дверь, даже не поставив её на сигнализацию. В подъезде пахло сыростью и чужими ужинами. Лифт, как назло, не работал, и он пошёл пешком, перепрыгивая через ступеньки.
Дверь открылась почти сразу, будто его ждали. Оля стояла на пороге, бледная, с синяком под глазом, губы дрожали. За её спиной в коридоре уже стояли два чемодана на колёсиках и большая сумка.
— Проходить не надо, — сказала она быстро. — Я уже собралась.
Из комнаты донёсся голос Максима, раздражённый, резкий. Пётр даже не стал снимать куртку. Он шагнул вперёд, посмотрел на зятя прямо, без слов. Максим вышел в коридор, попытался что-то сказать, но Пётр перебил его коротким движением. Разговор не затянулся. Соседи потом долго обсуждали шум, хлопанье дверей и глухие удары.
Через несколько минут Пётр уже вёл Олю к машине. Чемоданы катились по асфальту, колёсики глухо стучали. Оля молчала, только крепче прижимала к себе сумку. Пётр открыл багажник, закинул вещи, помог дочери сесть, захлопнул дверь и только тогда выдохнул.
Домой они ехали так же молча. Вера услышала звук машины во дворе и подошла к двери ещё до звонка. Дверь распахнулась, первой вошла Оля, за ней Пётр, втаскивая чемоданы.
— Ничего, дочурка, — сказал он, ставя сумки у стены. — Я ему тоже под дых надавал. Так что квиты.
Вера ничего не ответила. Она только посмотрела на синяк, на чемоданы, на мужа. Потом молча пошла на кухню, поставила чайник. Оля прошла в свою старую комнату, села на кровать, не раздеваясь.
В ту ночь в доме почти не говорили. Чай пили молча, каждый думал о своём, но слов не искал. За окном шёл мелкий дождь, капли стучали по подоконнику, и этот звук тянулся до самого утра.
Утром Вера встала по привычке рано. В доме было тихо. Оля ещё спала в своей комнате, дверь была прикрыта, чемоданы так и стояли у стены в коридоре, словно напоминание о ночном возвращении. Пётр уже сидел на кухне, пил чай и читал новости в телефоне. Лицо у него было спокойное, собранное, будто ничего особенного не произошло.
— Проснулась? — спросил он, не поднимая глаз.
— Проснулась, — ответила Вера и поставила на плиту сковороду. — Оля как?
— Спит. Пусть поспит.
Разговор на этом и закончился. Вера накрыла на стол, поставила завтрак, но есть толком никто не стал. Пётр допил чай, оделся и ушёл по делам, сказав, что вернётся к обеду. Вера осталась дома.
Оля вышла из комнаты ближе к полудню. Синяк под глазом уже потемнел, но был замазан тональным кремом. Она прошла на кухню, села за стол.
— Мам, — сказала она, — я у вас поживу пока.
— Живи, сколько надо, — ответила Вера. — Комната твоя.
Оля сморщилась и больше ничего не сказала. Она ела медленно, смотрела в одну точку, потом встала и ушла обратно к себе.
Вера весь день находила себе дела: мыла полы, перебирала шкафы, гладила бельё. Но мысли снова и снова возвращались к тому давнему вечеру, когда Оля впервые привела Максима. Тогда, после ухода молодых, разговор с Петром разгорелся быстро, будто искра попала в сухую траву.
— Гнилой он, — говорил Пётр, ходя по комнате. — Мужик он гнилой. На уме одно: бабам глазки строить, стрелять во все стороны. В голове ветер. С ним она счастья не увидит.
— Да что ты знаешь! — вспылила тогда Вера. — А я с тобой вижу счастье? Ты хоть раз поговорил со мной нормально? Всё у тебя: ага, потом, некогда. Хоть бы раз посоветовался со мной.
— Семья у нас живёт в достатке, — не сдавался Пётр. — Квартира своя, машина есть, дача. Дочку выучили, замуж отдаём. Чего тебе ещё?
— Скажи, — повысил он голос, — всё, что у нас есть, это куплено на твою зарплату учителя? Чем я тебя не устраиваю?
Слова тогда полетели тяжёлые, резкие. Вера вовремя остановилась, почувствовав, что разговор заходит слишком далеко.
— Давай не будем лезть, — сказала она тогда. — Дочь взрослая. Пусть сама решает. Чтобы нас потом не винила.
Пётр замолчал, но взгляд у него был недобрый. Вера это видела, но сделала вид, что не заметила.
Теперь, сидя на кухне и глядя в окно, она ясно понимала, что тот разговор был не последним предупреждением, а первым. Пётр с самого начала смотрел на Максима иначе. Он не слушал слов, не обращал внимания на улыбки и манеры. Он смотрел молча и запоминал.
К вечеру Пётр вернулся домой. Он принёс хлеб, молоко, пакет с продуктами. Прошёл в комнату к Оле, постучал.
— Ну как ты? — спросил он.
— Нормально, пап, — ответила она.
— Отдыхай. Тут живи, сколько надо. Лучше, если совсем останешься.
За ужином говорили мало. Оля сказала, что завтра поедет за остальными вещами, Пётр коротко ответил, что поедет с ней. Вера не возразила.
Позже, когда дочь ушла к себе, Вера осталась на кухне с Петром. Он сидел напротив, пил чай и смотрел прямо.
— Ты тогда не верила, — сказал он спокойно. — А я говорил.
Вера часто закивала. Спорить не хотелось. Она вдруг ясно увидела, что Пётр был не удивлён. Для него всё это было лишь подтверждением того, что он понял с первого взгляда.
В тот вечер Вера пришла к простому выводу. Надо было прислушиваться к мужу. Мужчины смотрят не на картинки. Женщины видят слова, улыбки, обещания. А мужчины смотрят внутрь.
Оля посмотрела из комнаты на обоих, на папу и на маму, и почувствовала спокойствие. Всё было правильно. Дом был полон привычного шума, звуков готовки и шуршания бумаги, которые создавали ощущение обычной жизни.
И только дождь за окном продолжал стучать по стеклу, тихо, ровно, как будто подводя черту под теми событиями, которые произошли. Дом снова стал местом, где никто не спорил словами, а важное понималось без них.
Наконец Вера поняла: прислушиваться к мужу — это не просто совет. Это способ видеть то, что скрыто от глаз. Мужчины могут быть прозорливы, когда женщины видят только картинки. А он видел глубже. И это знание стоило всех слов, всех споров и всех сомнений.
