Ольга вставила ключ в замок своей двушки на Дмитровском шоссе и замерла. За дверью — смех. Женский. Незнакомый. В субботу. В девять утра. Ключ провернулся — замок не заперт изнутри.
На кухне сидели пять женщин. Пили чай из её сервиза. Ели пироги. Пахло чужими духами — сладкими, приторными. От запаха замутило. В центре стола — свекровь Тамара Львовна с видом хозяйки дома.
— О, Оленька проснулась! — воскликнула та. — Познакомься, это мои подруги из садового товарищества. Я им квартиру показываю. Вот, говорю, мой сын купил, я помогала.
Ольга стояла в дверном проёме в пижаме, с растрёпанными волосами и отпечатком подушки на щеке. Пять чужих женщин смотрели на неё с любопытством. У Ольги задрожали руки. Ладони взмокли. Во рту пересохло.
— Доброе утро, — выдавила она.
— Да садись, не стесняйся! — Тамара Львовна махнула рукой. — Я пирожки принесла. Девочки, это невестка, работает в банке.
На столе — её любимые чашки. В одной — помада на ободке. Чужая помада. В её чашке.
— Тамара Львовна, — Ольга вцепилась в косяк двери, ногти впились в краску, — можно с вами поговорить? Наедине?
Они вышли в коридор. Ольга закрыла дверь кухни и прислонилась к ней спиной.
— Что происходит?
— Как что? Я девочкам квартиру показываю! Они давно просили. Говорю — смотрите, какая красота!
— Как вы вошли?
— Так у меня же ключи! Помнишь, вы мне запасной комплект давали на всякий случай?
Ольга помнила. Год назад. Тамара Львовна просила на случай пожара, потопа, форс-мажора. Обещала не пользоваться просто так.
— Тамара Львовна, это пятый раз.
— Какой пятый?
— Пятый раз вы приходите без предупреждения!
Это было правдой. И Ольга помнила каждый раз с болезненной точностью.
Первый раз — три года назад, через месяц после покупки. Они с Алексеем уехали на выходные. Вернулись — квартира пахнет чужими духами, в мойке гора посуды, на столе объедки.
«А мы тут с подругами посидели!» — радостно сообщила Тамара Львовна по телефону.
Второй раз — обои. Ольга вернулась с работы. В спальне двое рабочих клеят розовые обои с золотыми завитками.
— Оленька, сюрприз! Твои обои старые были, я новые купила!
Ольга выбирала те обои три недели. Однотонные. Бежевые. Спокойные. На них можно было смотреть, не чувствуя тошноты.
Розы с золотом источали приторный запах клея неделю. Ольга просыпалась с головной болью. На седьмой день сорвала полосу у кровати. Потом ещё одну. К вечеру содрала всё. Двадцать две тысячи за работу и новые обои вылетели в трубу.
Третий раз — перестановка. Мебель в гостиной стояла по-другому.
«Так лучше смотрится! По фэншую!»
Диван — посередине комнаты. Алексей в темноте разбил об него колено. В третий раз за неделю заорал так, что соседи стучали в стену. Заорал всё, что не говорил матери тридцать лет.
Четвёртый раз — мастер по натяжным потолкам.
«Оленька, твои потолки ужасные! Я заказала натяжные!»
Восемнадцать тысяч. Тамара Львовна возмутилась, когда они отказались: «Неблагодарные! Я для вас старалась!»
И вот пятый. Гости в субботу утром.
— Тамара Львовна, уходите. Сейчас. И заберите подруг.
— Ты что, с ума сошла?!
— Уходите. Или я вызову полицию.
Свекровь побагровела. Развернулась. Через пять минут компания покидала квартиру.
— Вот она какая, невестка! Мать мужа выгоняет! Алёшеньке расскажу!
Дверь хлопнула.
Ольга осела на пол у батареи. Села и заплакала. Тихо, захлебываясь, сжавшись в комок. Плакала, пока не закончились слёзы. Потом сидела с пустыми глазами, считая царапины на линолеуме.
Алексей вернулся с пробежки через час. Нашёл жену на кухне за валерьянкой.
— Что случилось?
Ольга рассказала. Он слушал, бледнея.
— Она опять.
— Опять, — Ольга поставила пузырёк на стол. — Алёш, надо что-то делать. Она использует те деньги как вечную индульгенцию.
Три года назад Тамара Львовна дала им полтора миллиона на первоначальный взнос. Свои, заработанные в больнице за двадцать лет. Ольга с Алексеем вернули эти деньги год назад. Скопили. По сто тысяч в месяц откладывали. Жили на одних макаронах.
Но Тамара Львовна не считала долг закрытым.
«Формально вернули! Но без меня бы вы не купили!»
В ту ночь Ольга впервые заговорила о том, чего раньше не говорила вслух:
— Алёш, давай заберём у неё ключи.
— Она обидится.
— Пусть.
На следующий день Алексей забрал ключи. Сказал матери:
— Мам, верни ключи.
— Зачем?!
— Потому что ты приходишь без спроса.
— Я родная мать!
— Ты не живёшь здесь. Если хочешь прийти — предупреждай заранее.
— Так я же просто хотела пирожки принести!
— Предупреждай за день. Договариваемся о времени. Приходишь.
Тамара Львовна посмотрела на сына долго. Потом отдала ключи. Молча. Лицо каменное.
— Понятно. Я для вас теперь чужая. Я вам полтора миллиона дала! А вы меня за порог!
— Мы вернули эти деньги.
— ФОРМАЛЬНО! — она кричала, не сдерживаясь. — Но без меня бы вы не купили! И теперь даже войти не даёте!
— Звони заранее.
— Не буду! Я не гостья случайная! Я мать!
Положила ключи на стол. Ушла, хлопнув дверью.
Неделю не звонила.
На восьмой день пришла СМС от отца Алексея, Виктора Петровича: «Сынок, мама плачет. Говорит, вы её бросили. Что случилось?»
Алексей позвонил отцу. Объяснил. Про гостей. Про обои. Про перестановку.
Виктор Петрович слушал молча. Вздохнул:
— Понял. Тамара такая. Я тридцать пять лет с этим живу.
— Пап, может, ты поговоришь?
— Говорил. Сто раз. Она не слышит. Считает, что имеет право. Потому что помогла.
— Что делать?
— Не пускай её, сынок. Иначе она вас сожрёт. Я знаю.
Алексей лежал ночью с открытыми глазами. Слева — жена. Справа — телефон с сообщениями от матери. Он вырос в доме, где мама решала всё. Обои. Мебель. Институт. Невесту пыталась выбрать — не получилось, встретил Олю сам.
А теперь он выбирал. Впервые. И мама не прощала.
Через две недели Тамара Львовна приехала. Позвонила в домофон.
— Алёша, открой. Хочу поговорить.
— Ты предупреждала заранее?
— Алёша, ну я же… Я мать! Пусти!
— Предупреждала?
— Нет, но…
— Тогда нет.
— Да что с вами такое?! Я тебя родила! Растила! А ты мне даже зайти не даёшь!
— Мам, правило простое. Звонишь за день. Договариваемся. Приходишь.
— Я не буду так жить!
— Тогда не приходи.
Алексей отключил домофон. Руки тряслись. Ольга обняла его.
Тамара Львовна названивала два часа. Потом пришло сообщение от Виктора Петровича: «Она рыдает. Всем родственникам пожаловалась. Будьте готовы».
Через день позвонила тётя Лариса — сестра отца:
— Алёша, что за история? Тамара говорит, ты её не пускаешь?
Алексей объяснил. Тётя Лариса слушала. Помолчала.
— Понятно. Алёш, она это делала и с нами. Когда мы дачу купили. Дала нам триста тысяч. Потом пять лет приезжала без звонка. Приводила друзей. Устраивала застолья. Мы продали дачу. Не выдержали. Держитесь, племянник.
Следующим позвонил брат Тамары Львовны, Олег:
— Алексей, ты совсем обнаглел? Мать обижаешь?
— Дядь Олег, она приходит без предупреждения. Приводит чужих людей.
— Так она же помогла вам купить!
— Мы вернули деньги.
— Ну и что? Она всё равно помогала! Неблагодарный!
Бросил трубку.
Ольга сидела рядом.
— Половина семьи против нас.
— Половина не захотела слушать нашу сторону, — ответил Алексей.
Прошло два месяца. Тамара Львовна не выходила на связь. Алексей пытался позвонить — не брала трубку.
На третий месяц пришло сообщение: «Алёша, у меня давление. Плохо себя чувствую. Можно к вам приехать?»
Позвонили Виктору Петровичу. Тот усмехнулся:
— Какое давление? Она вчера в театр ходила. Нормально себя чувствует. Пытается вас вернуть. Через жалость.
Алексей написал: «Если плохо — вызови скорую. Или к врачу иди».
Ответ пришёл через час: «Бессердечный. Мать умирает, а ты про скорую».
Больше не писала.
Тамара Львовна сидела на кухне в своей трёшке на Сокольниках. Пила чай одна. Без подруг. Подругам надоело слушать про неблагодарного сына.
Она дала им полтора миллиона. ПОЛТОРА. Свои, заработанные за двадцать лет в больнице. Ночные дежурства. Переработки. Копила на старость. Отдала детям.
И они выгнали её. За что? За заботу? За то, что хотела им лучше?
Она не понимала. Искренне не понимала.
Прошёл год.
Алексей с Ольгой жили спокойно. Никто не врывался. Никто не переставлял мебель. Ипотеку платили — девяносто две тысячи в месяц. Тяжело, но своими силами.
Из родственников общались с Виктором Петровичем и тётей Ларисой. Остальные смотрели косо.
Однажды в субботу позвонил домофон. Алексей глянул в глазок.
Мать стояла с пирогом и опущенными глазами.
— Алёша, это я. Можно войти? Я предупредила. Вчера писала.
Он смотрел на неё через глазок. Маленькая. Постаревшая. С пирогом в руках.
Открыл дверь.
— Здравствуй, мам.
Она вытерла ноги о коврик. Сняла туфли. Поставила их ровно у стены.
— Я на час. Если можно.
— Можно.
Она прошла на кухню. Села на край стула. Чужая. Осторожная. Впервые за тридцать лет жизни Алексея — гостья в доме сына.
Ольга молча налила чай.
Платить за спокойствие родственниками — дорого. Половина семьи отвернулась. Свекровь обижена до сих пор.
Но дома можно дышать.
Дверь теперь открывали они. Когда хотели.
И это стоило всего.
