Щелчок замка — и голос из прихожей:
— Маришенька?
Шесть вечера, пятница. Я лежала на диване в старой пижаме, смотрела какой-то сериал про врачей. Развелись три месяца назад, и вот только-только начала дышать. Работа — дом — сон. Никаких скандалов. Никакого Олега.
А тут — свекровь.
Людмила Петровна вошла с двумя пакетами. Пакеты шуршали, пахло чем-то свежим — овощами, наверное.
— Борщ сварю, — объявила она, прошла мимо меня на кухню. — Ты похудела совсем. Бог знает, что ешь одна.
— Людмила Петровна, — я встала, пошла за ней. — Мы же с Олегом развелись. Зачем вы…
— Знаю, — она уже выкладывала на стол свёклу, капусту, мясо в пакете. — Именно поэтому и пришла. Нам надо поговорить.
Я стояла в дверях, не понимая вообще ничего. Мы с Олегом расстались нормально. Просто разошлись. Он съехал, я осталась в своей однушке — родители купили ещё до свадьбы, на моё имя оформили. Повезло. Алиментов нет, детей не было. Он сказал — не сложилось. Я кивнула. Всё.
Свекровь пришла через день после развода. С пирогами. Села, плакала, говорила — ты хорошая девочка, Олег дурак. Я её утешала, странно как-то. Потом вдруг схватила меня за руку, сжала так, что побелели костяшки:
— Марина, не делай как я. Не жалей потраченных лет. Не возвращайся к нему. Слышишь? Ни за что.
Я кивнула, не понимая. Она ушла, а я ещё долго смотрела на красные следы от её пальцев у себя на запястье.
Через неделю пришла опять. С продуктами. Сготовила, убралась, ушла молча. Я не возражала, если честно. Мне было всё равно почти.
Потом ещё раз. И ещё. Каждую неделю, как по расписанию. Приходила своим ключом — Олег отдал ей, когда съезжал. Готовила что-нибудь, убиралась иногда, сидела молча с чаем. Я не понимала зачем всё это, но не прогоняла. Холодильник полный, квартира чистая. А она ходила какая-то несчастная, будто виноватая в чём-то страшном.
— Садись, — сказала свекровь, ставя чайник. — Пока борщ варится, поговорим.
Села. Руки сами скрутили край пижамной кофты. Она достала из сумки конверт. Белый, толстый. Лежал на столе между нами.
— Я всё узнала про Настю, — сказала Людмила Петровна.
— Про какую Настю?
— Ту, с которой Олег сейчас живёт.
Кровь стукнула в уши. Детская площадка за окном поплыла.
— Он… с кем-то живёт?
— Живёт. Уже полгода как. Ещё когда с тобой был.
Я смотрела на свекровь. Губы шевелились, а звука не было.
— Откуда… откуда вы знаете?
— Я всегда знала, — она опустила глаза, руки сжались в кулаки на столе. — С прошлого года. Видела их в кафе вместе, на Гагарина. Но промолчала.
Полгода. ПОЛГОДА. Пока я готовила ему завтраки, гладила рубашки, ждала с работы, он…
— Вы знали… и молчали?
Она подняла на меня глаза. Мокрые, красные.
— Отец Олега мне изменял, — сказала она тихо. — Десять лет изменял. С женщиной с его работы. Я знала. Все знали — соседи, родственники. А я молчала. Боялась остаться одна с двумя детьми на руках, без денег, без жилья. Тогда не было декретов нормальных, алиментов толком не платили. Некуда было идти.
Она вытерла лицо ладонью:
— Терпела. Унижалась. Делала вид, что всё хорошо. А потом он всё равно ушёл. Когда Олегу восемнадцать исполнилось. К той бабе своей. Сказал — я свободен теперь, дети выросли, живи как хочешь.
Голос её дрожал:
— И я осталась ни с чем. Без мужа, без денег, без жизни своей. Тридцать лет отдала человеку, который… — Она замолчала, сглотнула. — Когда увидела Олега с этой Настей в том кафе, я подумала: вот оно. Повторяется. Мой сын — копия отца. И ты… ты это я. Только молодая. И у тебя ещё есть время уйти.
— Почему же вы не сказали мне сразу? — прошептала я.
— Потому что боялась. — Она посмотрела в окно. — Боялась, что ты сделаешь как я — останешься. Будешь терпеть. Оправдывать его. И я хотела… подождать. Посмотреть, что он выберет. Может, опомнится, бросит эту девку, и всё наладится. — Горько усмехнулась. — Не опомнился. Ушёл к ней. Как отец его ко мне когда-то ушёл.
Я встала. Подошла к окну. Смотрела на двор, на качели, на машины внизу. Во рту пересохло.
— Зачем вы мне это сейчас говорите?
— Потому что виновата, — голос за спиной дрожал. — Я должна была сказать тебе тогда. Сразу. Ты бы ушла раньше, не потратила бы на него ещё полгода. Не мучилась бы. А я… я дала тебе прожить мою жизнь. Повторить мои ошибки.
— И вы теперь ходите сюда каждую неделю, варите борщи, убираете… Чтобы совесть себе успокоить?
— Да. Но не помогает.
Я обернулась. Свекровь сидела, сжимая этот чёртов белый конверт. Плечи её вздрагивали.
— Что там? — кивнула я на конверт.
Она открыла. Достала сберкнижку. Старую, советскую ещё, зелёную.
— Два миллиона рублей, — сказала она. — Продала дачу в Сосновке месяц назад. Хотела себе на старость отложить, но… ты нужнее. Это тебе.
— За что?
— За то, что у тебя будет выбор. Который у меня не было. — Голос сорвался. — Понимаешь? Я осталась тогда ни с чем. Без денег, без профессии — я ведь с детьми сидела все годы, нигде не работала. Некуда было идти. Вот и терпела. А ты… у тебя есть работа, есть квартира своя. Но пусть будут ещё и деньги. На всякий случай. Чтобы никогда, слышишь, НИКОГДА не пришлось оставаться с мужиком из страха.
Два миллиона. Я их никогда… НИКОГДА… не видела сразу. Работаю бухгалтером в строительной фирме, зарплата тридцать пять, плюс премии если отчёты вовремя. Но два миллиона — это машина новая. Или ремонт нормальный. Или просто подушка, чтобы не трястись над каждой копейкой.
В горле встал комок — не проглотить.
— Я не возьму, — сказала я.
— Почему? Маришенька, ты же…
— Нет, — я села напротив, посмотрела ей в глаза. — Людмила Петровна, вы хороший человек. Но это плата. За прошлое. За вашу боль, за мою боль. Я не хочу денег за это.
— Но ты заслужила…
— Ничего я не заслужила! — голос сорвался. — Вы понимаете?! Вы думаете, мне легко это слышать? Что вы знали, молчали, а теперь совесть мучает? А мне каково было?!
Она заплакала. Её плечи вздрагивали, руки — старые, с выступающими венами — дрожали на столе. Я смотрела на неё и тоже не могла сдержаться.
— Людмила Петровна, — сказала я тише, вытирая щёки. — Вы не обязаны искупать чужую вину. Олег взрослый мужик, он сам всё выбрал. А я не обязана носить эту боль дальше и брать за неё деньги. Вы сами говорите — у меня есть выбор. Вот я и выбираю — не брать.
— Но я каждую ночь просыпаюсь и думаю… что могла остановить всё это! Могла же!
— Нет. Не могли. Он бы всё равно сделал по-своему. Как его отец.
Мы сидели, плакали обе. На плите что-то шипело — борщ закипал, пахло укропом и детством, как у бабушки когда-то.
— Прости меня, — прошептала свекровь.
— Я простила уже, — ответила я. — Но больше без звонка не приходите. И ключ заберите, пожалуйста.
Она кивнула. Встала, взяла сберкнижку, положила обратно в конверт. Подошла к плите, выключила, накрыла борщ крышкой.
— Доешь потом, — сказала. — Настояться должен ещё.
Ушла. Ключ остался на столе в прихожей. Маленький, серебристый. Больше не её.
Я села на диван. Включила сериал обратно. Через полчаса телефон завибрировал. SMS от Олега, с нового номера:
«Мать сказала что отдавала тебе деньги ты дура Настя бы взяла сразу и не рыдала»
Пальцы сами нашли кнопку блокировки. Удалила из контактов, из всех соцсетей, из памяти по возможности.
Потом пришло ещё одно SMS. От Людмилы Петровны:
«Маришенька прости но я всё равно переведу деньги на твою карту завтра. Не трогай если не хочешь но пусть будет подушка на всякий случай. Я должна знать что у тебя есть этот выбор. Который у меня не было. Больше без звонка не приду обещаю»
Я перечитала три раза. Взять — значит признать, что мне нужна её жертва. Не взять — обидеть человека, который и так съедает себя виной. Чёрт.
Заплакала опять. Но не от жалости к себе уже. Не от обиды на Олега. А от того, что кто-то обо мне думает. Заботится. Хоть это и странно до безумия.
Через два дня на карту пришёл перевод. Два миллиона рублей ровно. Комментарий: «На свободу. Людмила П.»
Я позвонила ей. Хотела сказать — заберите обратно. Она не взяла трубку. Написала в ответ: «Не звони. Это твоё. Потрать на себя. Или просто знай что они есть. Мне так спокойнее».
Я не стала снимать деньги. Оставила лежать на счёте. Открыла накопительный — пусть хоть проценты капают.
Но не потому, что Людмила Петровна виновата. И не потому, что Олег мне теперь должен.
А потому, что я правда заслужила иметь выбор. Уйти или остаться. Простить или нет. Жить как хочу — а не как приходится.
Людмила Петровна позвонила через месяц. Голос робкий:
— Маришенька, как ты?
— Нормально. Работаю, живу потихоньку.
— Можно к тебе приехать? В гости? Пирогов напеку с капустой.
Подумала. Потом:
— Можно. Но позвоните за день до этого, договоримся.
— Договорились, — обрадовалась она.
Приехала в воскресенье. С пирогами. Без ключа. Звонила в дверь, стояла, ждала пока открою.
Сидели за столом, пили чай, разговаривали. Про работу мою, про погоду, про соседей снизу шумных. Не про Олега. Не про Настю эту. Просто так, ни о чём.
— Как он вообще, кстати? — спросила я под конец, сама не знаю зачем.
— Олег? — она поморщилась. — Живёт с ней. Настя беременна уже.
— Ничего себе.
— Да. Он доволен вроде. А я… не знаю, что чувствую даже. Внук будет, а радоваться не могу.
— Почему?
Она помолчала. Покрутила чашку в руках.
— Потому что он её бросит тоже. Через год, может два. Он такой весь. Не умеет с одним человеком долго. Всегда ему чего-то не хватает в жизни. — Подняла глаза на меня. — Я смотрю на него и вижу отца его. Один в один. И страшно мне, Мариш. За эту девчонку. Она же повторит мой путь, если не уйдёт вовремя.
— А вы ей скажете?
— Нет. — Покачала головой. — Не имею права лезть второй раз. Один раз промолчала — навредила тебе. Второй раз скажу — что, лучше будет? Она мне не поверит. Скажет — старая дура завидует. Сама должна дойти. Как ты дошла.
Я молчала. Вспоминала Олега. Как мы жили вместе эти годы. Он и правда всегда был недоволен чем-то — работой, зарплатой, мной, погодой, машиной старой. Всё ему было не так постоянно.
— А я рада, знаете, что мы развелись, — сказала вдруг. Сама удивилась.
Свекровь посмотрела внимательно.
— Правда рада?
— Правда. Я свободна теперь. Мне никто не говорит, что я плохо готовлю. Что мало зарабатываю. Что скучная. Просто живу себе спокойно.
Она улыбнулась. Впервые за все месяцы эти я увидела её улыбку нормальную.
— Молодец ты, Маришенька, — сказала. — Правильно. Вот бы мне тогда такой смелости хватило.
— Вы же не могли. Времена другие были.
— Времена… — она махнула рукой. — Я себя оправдывала временами. А просто боялась. Вот и всё.
Странно мне было с ней хорошо. С матерью человека, который разбил мне жизнь недавно ещё. Абсурд какой-то. А сидим, чай пьём, разговариваем — как родные почти.
Людмила Петровна уехала вечером. Я помыла посуду, легла на диван. Сериал включила дальше.
Через полгода сняла со счёта миллион. Купила машину. Рено Логан 2017 года, не красная даже, а вишнёвая если точно. Пробег девяносто пять тысяч, но ухоженная. Своя.
Второй миллион оставила. Пусть лежит. Растёт помаленьку.
Людмила Петровна узнала — обрадовалась:
— Маришенька, молодец какая! Машина — это же свобода совсем!
— Да, — согласилась. — Свобода.
Олег позвонил опять, с третьего номера уже:
— Слышал, машину купила. На мамины деньги небось. Совсем обнаглела.
— Олег, — сказала спокойно, удивляясь собственному спокойствию. — Это были не твои деньги. Это твоей мамы деньги были. Она мне их отдала сама. По своей воле. Так что отстань от меня.
Положила трубку. Заблокировала номер в третий раз.
Настя родила в августе. Мальчика. Людмила Петровна показала фото из роддома — маленький, красный, орущий наверное.
— Внук вот, — сказала без радости особой.
— Поздравляю вас.
— Спасибо. — Помолчала. — Странно только. Внук от сына, которого я разлюбила получается. А ты мне ближе стала, чем он.
— Людмила Петровна…
— Нет, правда. Он звонит раз в месяц, спрашивает денег одолжить. А ты… ты просто есть. И мне с тобой легко.
Я обняла её. Сидели на моей кухне, пили чай, смотрели в окно на осень начинающуюся.
— Знаете, — сказала я. — Спасибо вам. За деньги эти. Я сначала не понимала зачем, злилась даже. А теперь понимаю. Вы дали мне то, чего у вас не было. Выбор.
Она кивнула. Вытерла глаза.
— Только ради этого и стоило дачу продавать.
Жизнь шла дальше. Без Олега в ней. С машиной вишнёвой. С деньгами на счёте, которые я могу потратить — а могу и не трогать. С Людмилой Петровной — уже не свекровью, а просто человеком, который заботится иногда. Который понимает.
И впервые за много лет мне стало по-настоящему легко дышать. Потому что я была свободна. Не от Олега даже.
От страха остаться одной и без ничего.
