Анна думала, что ремонт — это как раз собирать пазл из икеевских коробок на кухне, когда время позднее, плитка режет глаза, а на столе две чашки без ручек, в одной остатки кофе, в другой ключи от чужой квартиры. Помощь родне — что-то на уровне прописных истин: бесплатно, зато с чувством причастности, и главное — без лишних разговоров. В этот раз ей позвонила Кира — да так тонко, вкрадчиво:
— Анют, ты же у нас по этим штучкам вроде? Интерьер, плёночки, вон тот скандинавский стиль — а давай, как у людей сделаем, ну чтоб с изюминкой!
Поздно вечером, не доев макароны, Анна уже чертила ей кухню: вот тут шкафчики, тут потолки натяжные, а тут, интересно, может быть, раковина по диагонали… У Анны в голове — целый универмаг идей, что записные блокноты в смартфоне мелькают. Работает без оплаты — зато потом можно будет сказать всем: это я, автор. Ну, почти.
— Олег, — сказала она мужу, когда тот, зевая, пришёл брать зарядку, — представляешь, Кира решила ремонт по-новому замутить.
— Заплатит хоть?
— Да ну тебя. Родня.
Олег хмыкнул, держа в руке старую мышку.
— Вот только опять получится — все твои идеи, а на фотках потом Кира всё сама.
Анна ухмыльнулась. У неё вообще лицо устроено так, что всегда кажется: человек вот-вот извинится за чужой косяк.
Неделя за неделей. То ванная с ониксовой плиткой — Анна бегает по распродажам, выторговывает скидки, выкладывает мозаику, как будто от этого мир станет кружкой теплее. Кира шлёт, довольная:
— Смотри, нашла новый фартук! Ты шаришь, где взять покрасивее?
Анна кивает даже экрану:
— Окей, сгоняю в «Леруа», узнаю.
После работы, в спортивках, она стоит у стенда с обоями, щурится:
— Вот этот под золото. Чтоб как у итальянцев…
Олег встречает на пороге вечером.
— Сегодня тебе чашечку чая или сразу чайник заносить?
Она улыбается.
— Всё норм. Кузина попросила, помогу — бывает же.
Ночами, среди скучных рабочих писем, Анна вычерчивает балкон, по углам — светильники, чтобы гнездились в душе покой и уют. Чужой дом в её телефоне живёт свечкой: и светло, и больно обжечься.
Тревожные звоночки, как правило, не звонят. Они пищат, скребутся, как сын соседа с флейтой под боком.
В чате Кира выкладывает фотографии плитки:
— Ну? Красота? Всё сама придумала, круто?
Все кидают ей лайки с сердечками.
Анна думает: ну ладно, пускай, главное, чтоб людям нравилось.
Мама Киры, Марфа Сергеевна, приходит на очередной осмотр:
— Анечка, ну молодец, что своими ручками… Кира у меня талант! Всё сама, вон, мозаику нашла где-то…
Анна кивает. Даже вазу круче держит, чем одобрение.
Приближается день икс — тот самый, когда квартира Киры станет церемониальным залом побед: друзья, подруги, всё семейство, не считая одной тети из Климовска.
Анна приносит торт, а у самой на душе выкопанная яма. В прихожей — ковёр «под Версаче», зеркальные обои в коридоре, потолки с гипюром и бабочками, кухонный фартук павлиний. Блеск, благородство, Виктория Бэкхем бы обзавидовалась.
Гости восхищённо хихикают:
— О, Прованс с элементами Дубая, огонь прямо!
Кира сияет широтой жеста. Даже ресницы у неё сегодня как у сценической хищницы.
— Аня помогала, конечно! — красиво, громко. — Ну без неё и с плиткой бы не справилась! Зато теперь хоть в ВК не стыдно.
Смеются.
— Ну да, рабы тоже строили пирамиды, — кидает Света, подруга.
Анна не смеётся. В горле как будто кто-то дерёт бумагу. В списке гостей она записана, как «мебель для антуража», кажется.
Тосты идут за тостами.
— Вот, у кого вкус-то есть! — бравирует кто-то из дальних Кириных приятелей.
Смех, стол катится в сторону пафоса.
Анна выбирает молчание. Молчит так, что внутренний монолог становится инфекцией. А может, просто обслуживает:
Когда ты всю жизнь стараешься быть удобной — для родни или коллег, хоть для незнакомой собаки под подъездом — постепенно учишься кусками сдавать себя в аренду. Без чека, со скидкой.
Свежий салат — не её рук дело, но даже в нём виден почерк.
На кухне стоит Света, как будто сигнал ловит.
— Слушай, Кира с мамой — они же не над ремонтом смеются. Они смеются над тем, что ты разрешаешь собой пользоваться, — произносит тихо.
— Я не разрешаю…
— Тут не важно, разрешала, нет. Тут важно, что никто не спросил.
Весь юмор чужой — как удар перчаткой.
Пик — когда народ уже трёт бокалы салфетками, все слегка гудят от смеха, Кира хлопает по руке пультом:
— Щас, дамы и господа! Наш любимый аттракцион: до-и-после!
На экране телевизора — фотоколлаж: Анна в пыльной футболке, лицо как у разнорабочих в кинофильмах до чёрно-белого; в руке — ведро, на носу — капля краски, надпись: «моя золотая рабыня труда».
Смех заливает комнату.
Анна в этот раз не улыбается. Она встаёт, руки у неё словно чужие: дрожат, как провода на ветру.
— Спасибо, Кира. Теперь я наконец поняла, сколько стоит моя доброта.
Тут молчат даже бабочки у Киры на потолке.
Анна ставит коробку с фикусом прямо на стол. Идти к двери она умудряется, не цепляя взгляды.
Дорога пустая, крутая, как у свекрови язык.
Дома — Олег, будто давно сидит на одном месте.
— Ну что, — выдыхает.
— Наигрались?
Она смеётся сквозь что-то новое внутри:
— Нет. Я просто больше не хочу быть хорошей для тех, кто не умеет благодарить.
Он кивает.
— Вот теперь, может, научишься быть нормальной для себя.
Фикус стоит у порога. Листья расправил — будто готов жить по новой.
Проходит несколько месяцев, уже никто не упоминает тот коллаж, даже Кира молчит, будто нечаянно забыли имя великого режиссёра.
Анна наконец-то запускает свою страничку: интерьерные штучки, лайфхаки, чуть-чуть юмора для своих — «Уют по-человечески» называется. Люди пишут:
— А почему не раньше?
А она им:
— Хорошие вещи иногда ждут подходящей почвы.
В одно из сторис мелькает:
— Хорошие вещи не нуждаются в оправдании.
Среди лайков — почему-то Кира, без подписи, просто значок.
Анна усмехается и аккуратно переставляет тот самый фикус чуть ближе к центру стола.
Жизнь, если ее вернуть себе, ещё вполне зеленеет.
