Врать жене становилось с каждым днём всё труднее. Андрей ловил себя на том, что прежде ложь давалась легче, почти автоматически, как привычное движение: завязать шнурки или закрыть дверь на ключ. Теперь же каждое слово, произнесённое не по правде, отзывалось внутри неприятным холодком, будто он предавал не только Нелю, но и самого себя.
Она ведь и не подозревала ни о чём. Ни о том, что часть его жизни будто вырвана и спрятана за толстой стеной молчания, ни о том, что родители на этом настаивали с самого начала. Тогда ему казалось, что они правы. Потом… что выхода уже нет. А сейчас… он зашёл слишком далеко.
История с велосипедом стала очередной проверкой на прочность. Андрей до сих пор не понимал, как Неля вообще его заметила. Велосипед стоял в багажнике, аккуратно уложенный, прикрытый старым одеялом, но, видно, глаз у неё был цепкий. Она остановилась, прищурилась и спросила вроде бы между делом:
— А это что у тебя там?
Андрей даже не сразу понял, о чём речь. Оглянулся, будто впервые видел собственную машину, и в голове тут же заработал привычный механизм оправданий. Он выкрутился быстро, почти без запинки: сказал, что соседи попросили купить, у них старый совсем развалился, а в магазин самим ехать некогда. В прошлый раз, мол, так же было, и деньги ему дали заранее.
Неля послушала, кивнула, но в её взгляде мелькнуло что-то задумчивое. Потом, словно вспомнив о чём-то важном, она сказала, что их сыну тоже нужен велосипед. Мише уже пятый год шёл, и пора бы учиться кататься, как все мальчишки во дворе. Андрей тут же пообещал, что купит, научит кататься, будет бегать рядом, держать за сиденье, пока тот не поедет сам. Он говорил уверенно, даже с воодушевлением, но где-то глубоко внутри понимал: каждое такое обещание ещё сильнее затягивает узел.
За обедом, когда Мишутка уже утомился и ковырял ложкой в тарелке, Андрей сказал, что ему надо съездить в посёлок, проведать родителей и заодно отдать велосипед тем самым соседям. Сказал спокойно, будто речь шла о чём-то совершенно обычном. Он даже сам себе поверил на мгновение.
Неля подняла на него глаза.
— А почему ты нас с Мишуткой никогда не приглашаешь? — спросила она после паузы. — Или твои родители не хотят видеть внука?
Андрей вздрогнул. Этот вопрос она задавала не впервые, но раньше он как-то уходил от прямого ответа. Теперь же прозвучало особенно остро. Он начал торопливо подбирать доводы, один за другим, словно выкладывал перед ней щит.
Сказал, что сейчас у родителей покос, что они устают так, что к вечеру падают без сил. Что за Мишкой нужен глаз да глаз, а там всё-таки хозяйство, инструменты, скотина. Что дорога дальняя, тряская, ребёнку тяжело. Он говорил и говорил, стараясь выглядеть убедительным, но чувствовал: оправдания получаются всё более натянутыми.
Неля слушала молча. Потом вздохнула.
— Ладно, — сказала она. — Может, я им чем-то не угодила. Но он же внук…
Эти слова больно кольнули. Андрей отвернулся, сделал вид, что занят тарелкой, и больше к разговору не возвращался. Но весь день они стояли у него в голове, не давая покоя.
Он хорошо помнил, как всё начиналось. Как легко тогда согласился с родителями: «Зачем ей знать? Прошлое есть прошлое. Не надо рушить семью». Тогда он ещё не понимал, что молчание — тоже выбор, и последствия у него бывают не менее тяжёлые, чем у любого поступка.
Неля была другой, не похожей ни на кого из тех, с кем он общался раньше. Спокойная, немного застенчивая, внимательная к мелочам. Она умела слушать, ждать и никогда не давила. Именно поэтому ему было особенно тяжело её обманывать. В её присутствии ложь ощущалась особенно неуместной.
Иногда Андрей ловил себя на том, что завидует её простоте. У неё не было тайников в душе, двойного дна. Всё, что она чувствовала, отражалось в её взгляде. И рядом с ней он остро ощущал собственную раздвоенность.
Вечером, когда Мишутка уснул, Неля ещё долго сидела на кухне, перебирая детские игрушки, убирая за сыном. Андрей наблюдал за ней из комнаты и думал о том, как странно устроена жизнь: вот она, его семья, его дом, его настоящее. И где-то отдельно то, о чём он старается не думать, но что упрямо напоминает о себе при каждом удобном случае.
Он знал, что поездка в посёлок снова всколыхнёт всё, что он так старательно загонял внутрь. Каждый раз, собираясь туда, он чувствовал напряжение, будто готовился к экзамену, который невозможно сдать на отлично. Но отказаться не мог, слишком многое было завязано на этих редких визитах.
Перед сном Неля подошла к нему, поправила одеяло, легко коснулась плеча.
— Ты только не гони там сильно, — сказала она. — И позвони, как доедешь.
Андрей слегка улыбнулся ее заботе, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Он снова соврал. И в этот момент ему по-настоящему стало страшно от того, сколько ещё лжи ему придётся пережить, прежде чем он решится на правду.
Ночь прошла беспокойно. Он долго ворочался, слушал ровное дыхание жены и думал о том, как легко всё могло бы быть, если бы однажды он нашёл в себе мужество сказать правду. Но утро всё равно наступило, и вместе с ним необходимость снова надеть маску спокойного, уверенного мужа, для которого поездка к родителям — всего лишь поездка.
Андрей встал рано, собрался тихо, чтобы не разбудить Нелю и Мишутку. Выходя из квартиры, он на секунду задержался у двери, будто хотел вернуться, сказать что-то важное. Но так и не сказал. Дверь закрылась, и лестничная площадка эхом приняла его шаги.
Андрей ехал молча, крепко держась за руль, будто боялся, что если ослабит хватку хотя бы на мгновение, машина сама свернёт не туда. Дорога была знакомая, изъезженная за многие годы, но сегодня она казалась особенно длинной. Руки его дрожали, и он то и дело сжимал пальцы, пытаясь вернуть себе ощущение контроля. Он знал это состояние, так бывало всякий раз, когда приходилось снова погружаться в прошлое, которое он тщетно старался оставить позади.
Сколько ещё ему врать жене? Этот вопрос возник не впервые, но именно сегодня он звучал особенно настойчиво, будто кто-то рядом, на пассажирском сиденье, задавал его вслух. Андрей отвечал себе уклончиво, как привык делать и в разговорах с Нелей: ещё немного, ещё не время, потом. Но «потом» всё никак не наступало.
В какой-то мере он верил матери. Та всегда говорила уверенно, не терпящим возражений тоном: правда разрушит семью, Неля перестанет ему доверять, посмотрит иначе, начнёт сомневаться во всём. Мать умела убеждать. Она вообще считала, что знает жизнь лучше других, и Андрей с детства привык к её категоричности. Он не раз ловил себя на том, что и во взрослом возрасте продолжает ориентироваться на её мнение, даже когда разум подсказывал другое.
О Дашеньке надо было рассказать ещё до свадьбы. Это он понимал ясно, без всяких оговорок. Но тогда, много лет назад, страх оказался сильнее честности. Он боялся, что Неля не согласится выходить за него замуж, что, узнав о ребёнке от другой женщины, она просто отвернётся и уйдёт, не дав ему ни шанса объяснить, ни возможности оправдаться. Тогда он решил, что проще молчать, чем потерять её навсегда.
Эту мутную историю он всеми силами старался забыть. Иногда ему даже казалось, что она действительно растворилась где-то в прошлом, потеряла остроту, стала чем-то далёким и почти нереальным. Но стоило только собраться в посёлок, как всё возвращалось с пугающей ясностью. Каждый поворот дороги, каждый указатель словно вытаскивал наружу воспоминания, которые он предпочёл бы не трогать.
Конечно, можно было бы и Нелю с сыном звать. Он не раз прокручивал в голове этот вариант, представлял, как они все вместе приезжают к родителям, как Мишутка бегает по двору, а Даша смотрит на него с любопытством. Ведь дочка давно звала его дядей Андреем, и в этом слове было что-то особенно болезненное. Но он же сам соврал про велосипед. И не только про него. Ещё же надо было бы придумать целую легенду: кем Даша приходится ему и его родителям, почему живёт с ними, откуда она вообще взялась.
Андрей понимал, что с каждым годом эта выдуманная история обрастает новыми деталями, становится всё сложнее и опаснее. Одна ошибка… и всё рассыплется. А он уже устал быть всё время настороже.
Верка давно испарилась из его памяти. По крайней мере, он старался в это верить. Он почти не вспоминал о ней как о человеке, только как о части той истории, которая однажды резко изменила его жизнь. Разве мог он тогда, двадцатилетний студент, подумать, что всё так обернётся?
С Веркой они учились на одном факультете, только в разных группах. Она сразу бросалась в глаза, шумная, уверенная, с громким смехом и привычкой смотреть прямо, не отводя взгляда. Андрею она понравилась почти сразу. Он и сам не мог объяснить почему, но ему даже льстило, что вокруг неё постоянно крутились парни, а выбрала она именно его, спокойного, не самого заметного.
Он жил в общежитии, делил комнату с такими же студентами, вечно занятыми своими делами. Верке родители снимали квартиру, и именно там они и встречались. Это было их маленькое убежище от лекций, зачётов. Она стала первой женщиной в его жизни, и Андрей тогда действительно потерял голову. Всё казалось новым, ярким, наполненным смыслом.
Когда она сказала, что беременна, он испытал не страх, а скорее растерянность. Верка сразу заявила, что аборт делать не будет, не хочет портить своё женское здоровье. Андрей и не спорил. Он тогда был уверен, что справится. Он стал подрабатывать по вечерам, соглашался на любую работу, лишь бы заработать лишнюю копейку. Потом и вовсе перебрался к ней на квартиру. Они жили, как обыкновенная семья, пусть и без официального статуса. Готовили вместе, строили какие-то простые планы, обсуждали будущее.
Ту ночь он помнил особенно отчётливо, будто она навсегда отпечаталась в памяти. Он выгружал фуру на складе, работа была тяжёлая, но привычная. Не думал, что управится так быстро. Перед разгрузкой он позвонил Верке и сказал, чтобы она не ждала его и ложилась спать. Водитель попался понимающий, помогал разгружать, а потом ещё и подвёз его к дому.
Андрей буквально взлетел на пятый этаж, перепрыгивая через ступени. В голове уже рисовалась картина: Верка спит, тихо сопит, а он ложится рядом, прижимается к ней. Он обязательно должен был сказать ей, что теперь у них всё наладится, что им уже можно пожениться, что он готов к этому шагу.
Но дверь открылась, и он увидел картину, которая перечеркнула все его планы одним ударом. Верка спала в обнимку с их однокурсником. Комната была погружена в полумрак, но даже этого света хватило, чтобы понять всё без лишних слов. Андрей не стал никого будить. Он молча собрал свои вещи, действуя почти машинально, и вышел.
Ночь он провёл на вокзале. Сидел на жёсткой скамейке, смотрел на людей, которые приходили и уходили, и не чувствовал ничего, кроме опустошения. С трудом, но всё же сумел снова заселиться в общежитие. Верку он тогда вычеркнул из своей жизни, решив, что больше никогда не позволит ей появиться в ней снова.
Но однажды она перегородила ему дорогу. Это случилось внезапно, как и всё, что было с ней связано. Она посмотрела на него холодно и сказала, что если он к ней не вернётся, его ждут неприятные последствия.
Он ответил тогда резко, почти грубо, сам удивившись силе собственного голоса. Сказал, чтобы она вообще ему на глаза не показывалась, что между ними всё кончено и возвращаться он никуда не собирается. Верка смотрела на него пристально, будто запоминая, и в этом взгляде было что-то настораживающее. Но Андрей отмахнулся от тревожного ощущения, решив, что это просто пустые угрозы обиженной женщины.
Прошло время. Жизнь вроде бы вошла в привычное русло. Учёба, работа, общежитие — всё это снова заполнило его дни. Он старался не думать о Верке, не вспоминать о том, что когда-то они жили вместе, строили пусть наивные, но всё же планы. Иногда он ловил себя на том, что не испытывает к ней ни злости, ни боли, словно та история выжала из него все чувства.
И вот однажды он услышал, что Верка родила девочку. Узнал случайно, от общих знакомых, без подробностей, будто речь шла о чём-то совершенно постороннем. У него внутри даже ничего не ёкнуло. Он выслушал новость спокойно, без эмоций, и сам удивился своему равнодушию. Решил, что это её жизнь, её выбор, и его это больше не касается.
Но прошло всего несколько дней, и он понял, как сильно ошибался.
Она появилась внезапно. Андрей как раз был в своей комнате в общежитии, собирался уходить на занятия, когда в дверь постучали. Он открыл и увидел Верку. Она стояла на пороге с ребёнком на руках, закутанным в одеяло. Лицо её было осунувшимся, но взгляд оставался всё таким же жёстким.
Она молча прошла в комнату, будто имела на это полное право. Андрей растерялся, не зная, что сказать и что сделать. Верка положила свёрток на его кровать, аккуратно, но без всякой нежности, словно избавлялась от ненужной вещи. Потом достала из сумки какие-то бумаги, положила рядом и произнесла ровным голосом:
— Что хочешь с ней, то и делай.
Он стоял, не двигаясь, и смотрел то на неё, то на маленькое лицо ребёнка, едва видневшееся из-под одеяла. В голове не было ни одной связной мысли. Верка не стала ничего объяснять. Она просто развернулась и ушла, хлопнув дверью так, что стены дрогнули.
Андрей остался один. В комнате было тихо, только где-то в коридоре слышались шаги и голоса. Он сел на кровать рядом со свёртком и долго смотрел на девочку. Она спала, тихо посапывая, и в этом ровном дыхании было что-то такое, от чего внутри вдруг стало тяжело.
Он не стал метаться, не схватился за голову, как, возможно, сделал бы кто-то другой. Его первой мыслью было ехать к родителям. Он собрал вещи, взял ребёнка и документы и поехал в посёлок, даже не представляя, как объяснит всё это отцу и матери.
Родители выслушали его молча. Мать побледнела, отец долго курил, глядя в одну точку. Андрей говорил сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но суть была понятна. Когда он закончил, мать тяжело вздохнула и сказала:
— Если уверен, что это твоя дочка, значит, будем воспитывать.
Отец кивнул, будто подтверждая её слова. В тот момент Андрей почувствовал не страх, а странное облегчение. Он понял, что его не оставят одного с этой бедой, что бы ни случилось дальше.
Оформление прошло без особых проблем. Времена были такие, что многое решалось проще, чем сейчас. В свидетельстве о рождении отцом был записан он. А вот в графе «мать» он уговорил работницу ЗАГСа вписать Верку. У него оказалась на руках копия её паспорта, тогда он ещё не понимал, насколько это всё неправильно, насколько зыбкой окажется такая фикция. Регистраторша долго сомневалась, задавала вопросы, но в итоге поверила его словам о том, что жена якобы живёт с ребёнком у родителей в деревне.
Так в его жизни появилась Даша.
Годы шли. Девочка росла у бабушки с дедушкой. Андрей приезжал, помогал, покупал всё необходимое, но жил будто на два мира. В одном… работа, друзья, своя жизнь. В другом, маленькая девочка с серьёзными глазами, которая называла его дядей и радовалась каждому его приезду.
Когда Даше исполнилось четыре года, Андрей уже крепко стоял на ногах. Он работал, зарабатывал, жил отдельно от родителей. Именно тогда он познакомился с Нелей.
Она была совсем другой: тихой, скромной, немного застенчивой. Рядом с ней он впервые за долгое время почувствовал покой. Не бурю чувств, не страсть, а именно спокойствие и уверенность. Его любовь к ней была настоящей, без показной яркости. Он просто испугался её потерять.
Сказать правду он так и не решился. Каждый раз находил оправдания. А жизнь тем временем шла своим чередом. Они поженились, купили квартиру в ипотеку. Платили исправно, считали каждый рубль, радовались простым вещам. Осталось каких-то два года, и жильё станет полностью их.
Потом родился Мишутка. Андрей смотрел на сына и каждый раз ловил себя на мысли, что у него уже есть ребёнок, о котором жена ничего не знает. Эта мысль жгла, но он гнал её прочь, убеждая себя, что делает всё правильно, что так будет лучше для всех.
Неля всё чаще говорила о том, что в семье обязательно должна быть ещё и дочка. Она говорила об этом тихо, мечтательно, будто делилась сокровенным. Андрей слушал и чувствовал, как внутри всё сжимается.
За этими думами Андрей и не заметил, как подъехал к родительскому дому. Машина остановилась у знакомого забора, перекошенного от времени, но всё ещё крепкого. Он заглушил двигатель и несколько секунд сидел неподвижно, глядя на дом, в котором вырос, и который теперь хранил слишком много того, о чём он предпочёл бы молчать. Вышел медленно, будто оттягивая неизбежное.
Первой его увидела Даша. Она выбежала из-за яблони, прижимая к груди подол кофточки, в который были насыпаны яблоки.
— Дядя Андрей! — радостно крикнула она. — Смотри, сколько я насобирала! Бабушка сейчас шарлотку будет печь. Ты вовремя приехал!
Она подбежала ближе, показывая яблоки, и в этот момент Андрей особенно остро почувствовал, как неправильно всё устроено. Девочка светилась радостью, тянулась к нему, а он снова прятался за чужим словом — «дядя». Он погладил её по голове, похвалил, а сам подумал, что с каждым годом становится всё труднее смотреть ей в глаза.
Из-за сарая показался отец. Он шёл неспешно, опираясь на вилы, и остановился у калитки.
— Ну где обещанный дочке велосипед? — спросил он прямо.
Даша резко замерла, будто споткнулась на ровном месте, и, не сказав ни слова, пошла к крыльцу. Андрей понял, что отец сказал лишнее, но было уже поздно. Он достал велосипед из машины, аккуратно поставил его, проверил болты, подкрутил, чтобы ничего не скрипело и не шаталось. Делал всё тщательно, словно в этом можно было найти хоть какое-то оправдание.
— Сам будешь учить или мне опять и этим заниматься? — буркнул отец.
Андрей отвёл его подальше от дома, к забору.
— Бать, я уже устал всем врать, — тихо сказал он. — Но скажи, что мне делать? Жене правду рассказать или и дальше Даша будет мне чужая? Племянницей от какой-то дальней родственницы?
Отец долго молчал, глядя на землю, потом тяжело вздохнул.
— С этим вопросом тебе не ко мне, — наконец сказал он. — А к матери.
Андрей и сам это понимал.
В доме пахло тестом и яблоками. Мать хлопотала на кухне, не поднимая глаз, будто чувствовала разговор ещё до того, как он начался. Андрей подождал, пока она управится с делами, потом отправили Дашу на улицу учиться кататься на велосипеде. Девочка вышла с радостным визгом, а Андрей остался с матерью наедине.
Татьяна Ильинична долго молчала. Сидела за столом, сложив руки, смотрела в окно. Это молчание давило сильнее любых слов. Потом она наконец заговорила, словно выдавливая фразы из себя.
— Да, пора уже, — сказала она. — В школе меня часто спрашивают, когда Дашу заберут родители. Оказывается, мы с отцом должны оформить на неё временную опеку, чтобы нести полную ответственность за ребёнка.
Она замолчала, потом добавила тише:
— Но это же неправильно, что ребёнок так растёт без матери. Вроде и есть родители, а вроде и нет.
Андрей сидел, не поднимая глаз. Каждое слово било точно в цель.
— Хочешь, сам всё жене расскажи, — продолжила мать. — Стыдно, конечно… Тогда давай я это сделаю.
Он резко поднял голову.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Это я должен. Я всё это заварил, мне и разгребать.
Мать посмотрела на него внимательно, будто впервые видела перед собой не мальчика, а взрослого мужчину.
— Правильно, — сказала она. — Только тянуть уже некуда.
Андрей не остался ночевать. Он попрощался с Дашей, пообещал скоро приехать, сел в машину и поехал обратно. Дорога казалась ещё длиннее, чем утром. Он почти не включал музыку, ехал в тишине, собираясь с мыслями. В голове снова и снова прокручивал будущий разговор, понимая, что никакие слова не сделают его лёгким.
Домой он вернулся поздно. Мишутка уже спал. В квартире было тихо, только из гостиной падал мягкий свет. Неля сидела на диване, дочитывала женский роман. Услышав его шаги, она подняла голову.
— А что так рано? — удивилась она.
— Разговор есть, — ответил Андрей.
Он сел в кресло напротив, некоторое время молчал, потом начал говорить. Рассказал всё без прикрас про Верку, про девочку, про родителей, про то, как годами боялся сказать правду. Он говорил долго, иногда сбивался, но не останавливался, понимая, что назад дороги уже нет.
Неля слушала молча. Лицо её постепенно менялось: сначала появилось недоумение, потом боль. Когда он закончил, в комнате повисла тяжёлая тишина. Она долго не говорила ни слова, потом поднялась, подошла к нему и неожиданно обняла.
— Ничего, — сказала она тихо. — Не переживай. Девочка нам не помешает. Только признаться надо было раньше. Теперь ей тяжело будет ко мне привыкать.
Андрей закрыл глаза. В этот момент он понял, что сделал самый важный шаг в своей жизни.
На следующий день они поехали все вместе. Неля сама подошла к Даше, присела перед ней и сказала:
— Прости, что долго меня не было. Я твоя мама.
Девочка сначала растерялась, потом шагнула ближе и прижалась к ней. В этом простом движении было столько доверия, что у Андрея защипало в глазах.
С этого дня в его жизни больше не было тайн. Началась спокойная, по-настоящему счастливая жизнь, в которой не нужно было прятать глаза и подбирать слова. Всё наконец встало на свои места.
