Светлана стояла у окна и смотрела вниз, на узкий двор между серыми панельными домами. Январский день был мутным, без солнца, снег лежал грязными островками, словно и ему надоело здесь находиться. Она машинально теребила край тюлевой занавески, давно потерявшей белизну, и пыталась не смотреть туда, куда взгляд все равно упрямо возвращался.
Настя. Она сразу узнала походку, чуть подпрыгивающую, будто дочь всегда куда-то спешит, даже когда идет медленно. Узнала по темному пуховику, который сама же ей когда-то и купила, уговорив взять подороже: «Зато носить будешь не один сезон». Узнала по телефону в руке, Настя никогда не выпускала его из пальцев, словно боялась пропустить что-то важное, хотя чаще всего там были лишь пустые разговоры и чужие картинки из чужой жизни.
Раньше при виде дочери сердце у Светланы радостно дергалось, будто ее внезапно окликнули по имени из далекого, но родного места. Всегда хотелось распахнуть дверь еще до звонка, обнять, спросить, не голодная ли, не замерзла ли, как доехала. А сейчас… сейчас внутри словно кто-то резко опустил штору. Возникло острое, почти детское желание спрятаться: выключить свет, уйти в комнату, сделать вид, что ее нет дома.
Но Настя уже вошла в подъезд. Светлана это знала точно.
Она отступила от окна и медленно пошла на кухню. Движения были привычными, почти автоматическими. Рука сама потянулась к чайнику, к розетке, к кнопке. Щелчок показался слишком громким, будто нарушил тишину не только квартиры, но и ее собственных мыслей.
«Господи, только бы без скандала», — мелькнуло у нее, хотя она уже знала, что без напряжения не обойдется.
Звонок в дверь не прозвучал, только короткий, резкий щелчок замка. Настя всегда открывала своим ключом, и когда-то Светлана радовалась этому: значит, дом для дочери по-прежнему дом, а не место, куда нужно стучаться. Теперь этот звук резал слух.
— Мам, я пришла! — раздалось из прихожей бодро, как ни в чем не бывало.
Светлана не ответила. Она поставила чашки на стол. Одну с трещинкой, вторую целую. Раньше она всегда давала Насте лучшую, а себе ту, что похуже. Сегодня поймала себя на том, что поставила их не глядя.
Настя вошла на кухню, легко, привычно, словно и не было между ними натянутых разговоров, недомолвок, обид. Поцеловала мать в щеку быстро, на ходу.
— Ты не рада? — удивленно спросила она, заметив, что Светлана не улыбнулась, не обняла в ответ.
Светлана медленно обернулась. Слова сорвались прежде, чем она успела их отфильтровать.
— Чему радоваться? Я же знаю, зачем ты пришла.
Настя замерла, брови ее чуть приподнялись, губы вытянулись в тонкую линию.
— Мам, ну вот сразу…
— А как иначе? — перебила Светлана, чувствуя, как внутри поднимается давно копившееся раздражение. — Когда же ты поймешь, что в наше тяжелое время разве можно не работать? Сидеть у меня на шее?
Настя коротко усмехнулась.
— Почему у тебя? Я вообще-то замужем.
— Замужем, — кивнула Светлана. — Только почему-то все равно ко мне ходишь. Вот скажи, сейчас ты зачем пришла? Опять просить на безделушки? Дочь, я же не банкомат.
Настя тяжело вздохнула, будто собиралась с силами.
— Мам, я пришла попросить в долг. Никита получит зарплату и я с тобой рассчитаюсь.
— А ты вспомни, — спокойно, почти устало сказала Светлана, — когда последний раз ты со мной рассчитывалась.
Она ожидала, что Настя вспылит, хлопнет дверью, уйдет, как делала это раньше. Но дочь вдруг отвернулась и пошла к холодильнику. Открыла его, осмотрела полки так, будто была здесь впервые, хотя знала все наизусть. Достала коробку с эклерами.
— Ты же говорила, что сладкое вредно, — буркнула она и, не дожидаясь ответа, взяла один. Сразу сунула в рот, почти не откусив, а отломив половину зубами. Жевала жадно, быстро, как будто действительно давно не ела. Крем выступил на губах, Настя смахнула его тыльной стороной ладони.
Светлана смотрела на это молча. Внутри что-то болезненно сжалось. Она снова поставила чайник, хотя тот еще не успел остыть, достала заварку, машинально размешала ложкой.
Разговор не клеился. Слова повисали в воздухе и падали на пол тяжелыми комками. Настя делала вид, что ничего особенного не происходит: пила чай, поглядывала в телефон, иногда бросала на мать быстрые выжидательные взгляды. Она знала этот момент. Знала, что Светлана сейчас поворчит, повздыхает, а потом сдастся. Всегда так было.
Ей и нужно-то всего ничего, восемь тысяч. Пустяки, если подумать. Абонемент в бассейн закончился, а без него Настя чувствовала себя словно выброшенной из привычной жизни. Никита в этот раз сказал жестко: он устал оплачивать ее «хотелки». Слово это неприятно резануло, но спорить она не стала. Зачем, если есть мама?
Светлана же сидела напротив и вдруг ясно поняла: именно так, незаметно, без крика и слез, между ними выросла эта стена. Не сегодня и не вчера. Она смотрела на дочь, красивую, ухоженную, уверенную в том, что мир вокруг обязан подстраиваться, и с горечью думала, что где-то, когда-то сама приложила руку к тому, чтобы Настя стала такой.
Чай остыл. Эклеры закончились. Тишина на кухне стала вязкой и тяжелой, как тесто, из которого уже ничего не вылепишь.
Светлана смотрела на дочь и не узнавала ее. Это ощущение приходило не сразу, не как удар, а медленно, исподволь, как холод, который сначала кажется легкой прохладой, а потом пробирает до костей. Она ловила себя на том, что разглядывает Настю так, будто видит впервые: как та сидит, закинув ногу на ногу, как привычно листает экран телефона, как беззастенчиво тянется за сладким, не спрашивая. И в этом было что-то чужое, не из их общей жизни, не из того прошлого.
Когда же все это началось?
Светлана невольно возвращалась мыслями назад, туда, где Настя еще была худенькой девчонкой с вечно сбитыми коленками и огромными глазами, в которых отражались то страх, то восторг, то детская решимость. Воспитывала она ее в основном одна. Федор ушел рано, хлопнув дверью без объяснений, но алименты платил исправно. Деньги были небольшие, смешные по меркам чужих семей, но Светлана никогда их не недооценивала: каждая тысяча была как глоток воздуха. Она умела растягивать деньги так, что и самой порой казалось — чудо, а не бухгалтерия.
Работала она тогда в швейном цехе. Работа была тяжелая, однообразная, с вечно гудящими машинками и запахом ткани, который въедался в волосы и кожу. Днем — смена, вечером — дорога домой, а ночью подработка, заказы. Светлана таскала домой рулоны, обрезки, нитки, пуговицы. Сидела над швейной машинкой до рассвета, прислушиваясь, не проснулась ли дочь. Спать приучила себя урывками, четыре часа казались роскошью.
Настя часто просыпалась ночью, тихо подходила и садилась рядом. Молча смотрела, как мелькает игла, как ткань ложится под пальцами. Иногда прижималась щекой к ее плечу и тихо говорила:
— Мам, ну перестань себя мучить. Нам и так денег хватает.
Светлана тогда улыбалась, не отрываясь от работы.
— Пока хватает, — отвечала она. — А вот школу закончишь, институт, а там и свадьба не за горами. Жизнь, Настенька, дорожает. Надо заранее думать.
Она всегда думала заранее. Даже когда не знала, из чего завтра будет варить суп.
Светлана помнила, как трудно было самой. Как в молодости приходилось донашивать чужое, перешивать, подгонять под себя. Иногда ей доставались вещи в таком состоянии, что проще было выбросить, но она не выбрасывала. Из старых драповых пальто, которые люди без сожаления вешали на мусорные баки, она умудрялась шить себе брюки на зиму, осенние куртки. Ткань пахла улицей, чужими руками, прошлой жизнью, но после стирки и утюга этот запах исчезал, а вещь становилась почти новой.
Настя не всегда знала, из чего мать шила ей костюмы, юбки, пальто. Да и не должна была знать. Светлана считала: пусть у дочери будет ощущение нормальной жизни, без унижений и стыда. Пусть думает, что так и надо: когда есть теплая одежда, новые тетради, красивые платья на утренники.
Когда Настя после десятого класса устроилась в кафе посудомойщицей, Светлана тогда не показала, как ей было тяжело. Внутри все сжалось: ребенок, еще школьница, стоит по восемь часов у мойки. Но Настя приходила домой довольная, с блеском в глазах.
— Мам, представляешь, я сама заработала!
Светлана обнимала ее, хвалила, а ночью долго не могла уснуть. С одной стороны, гордость за дочь, с другой — тревога: слишком рано взрослеть.
Потом был институт. Настя училась, подрабатывала, выгуливала собак не только соседям, но и тем, кто находил ее через объявления. Возвращалась уставшая, но довольная. Светлана смотрела на нее и думала: не пропадет. Такая выкрутится в любой ситуации. Никогда не будет жить на хлебе и воде, как ей самой иногда приходилось.
И вот теперь перед ней сидела взрослая женщина, замужняя, ухоженная, с маникюром и дорогим телефоном, и при этом словно без внутреннего стержня. Светлана никак не могла совместить в голове ту Настю и эту.
Она вспоминала, как гордилась дочерью, как хвасталась перед соседками, как защищала ее, если кто-то начинал учить жизни. «Моя Настя умеет работать», — говорила она тогда с уверенностью. А теперь эта уверенность рассыпалась, как старый шов, который вдруг не выдержал натяжения.
Светлана ловила себя на том, что ищет оправдания. Может, это временно? Может, устала, запуталась? В жизни у всех бывают провалы. Но чем дольше она смотрела на дочь, тем яснее понимала: дело не только в обстоятельствах. Что-то внутри Насти изменилось. И это «что-то» выросло не вчера и не позавчера.
Она вспоминала, как сама, сжав зубы, тянула их жизнь, не позволяя себе слабости. Не жаловалась, не просила, не ждала, что кто-то придет и решит за нее. Она хотела, чтобы дочери было легче. Но не заметила, как эта легкость превратилась в привычку.
Настя тем временем допила чай, отставила кружку и снова уткнулась в телефон. Для нее разговор был еще не окончен, но и не начат по-настоящему. Она ждала. Ждала того момента, когда мать сдастся. Светлана это видела и от этого чувствовала странную смесь вины и злости.
«Я сама ее к этому приучила», — мелькнула мысль, от которой стало не по себе.
Светлана по-настоящему вздохнула свободно только тогда, когда Настя впервые привела в дом своего жениха. До этого момента внутри у нее всегда жила тревога, как гул в ушах, к которому со временем привыкаешь. Тревога за дочь, за ее будущее, за то, не повторит ли она ее собственную жизнь, где слишком много было выносливости и слишком мало опоры.
Никита появился в дверях уверенно. Не сутулился, не заискивал, смотрел прямо, говорил спокойно. Светлана отметила это сразу, у нее был острый глаз на людей. Он был из тех мужчин, которые не разбрасываются словами и не суетятся по пустякам. Практичный, собранный, без лишнего блеска, но и без показной бедности.
— Очень приятно, — сказал он тогда и протянул руку. Ладонь у него теплая, крепкая.
Светлана улыбнулась искренне.
— Ну что ж, — сказала она, когда они сели за стол, — хороший ты, Никита, человек. Видно сразу.
Настя смущенно улыбалась, поглядывая то на мать, то на жениха. В ней тогда еще оставалась та прежняя Настя, немного неловкая, не до конца уверенная в себе.
Светлана тогда даже посмеялась:
— Хорошая из вас пара получится. Настя у меня тоже с большими целями. Ни одни каникулы без работы не сидела.
Никита слегка улыбался, внимательно слушая, и это Светлане тоже понравилось. Не перебивал, не делал вид, что ему скучно.
После института Настя и правда нашла работу почти сразу, на второй день после получения диплома. Светлана тогда ходила, словно крылья за спиной выросли. Говорила всем: «Дочь у меня умница, сама всего добивается». И в тот раз она верила в свои слова без оговорок.
К свадьбе Светлана готовилась так, будто выдавала замуж саму себя. Выгребла все, что было в загашнике, пересчитала каждую купюру, не оставив себе почти ничего. Она не жалела. Свадьба должна быть настоящей, чтобы у дочери не было ощущения, будто ей чего-то недодали.
Платье выбирали долго. Настя капризничала, то одно не так, то другое. Светлана терпела. Понимала: один раз в жизни. Когда увидела дочь в белом, с аккуратно уложенными волосами, у нее защипало в глазах.
— Красивая ты у меня, — сказала она тогда тихо.
Свадьба получилась хорошей. Не роскошной, но теплой, живой. Были смех, тосты, танцы. Никита держался достойно, Настя сияла. Светлана смотрела на них и думала: вот теперь можно и для себя пожить.
У Никиты была своя квартира, пусть не новая, но своя. Настя еще за день до свадьбы перевезла туда все вещи. Комната опустела, и Светлане стало странно. С одной стороны, свобода, тишина, возможность не вставать ночью к машинке. С другой, ощущение, будто часть ее жизни внезапно оборвалась.
Она могла бы жить для себя. Могла бы меньше работать, отказаться от ночных заказов, позволить себе отдых. Но как оставить дочь без помощи? Эта мысль казалась почти предательской.
Она часто приходила к ним не по приглашению, а как будто между делом. Заносила продукты, садилась на кухне, открывала кошелек и, словно между прочим, говорила:
— А это, доченька, вам на мелкие расходы.
Настя порой обижалась.
— Мам, ну зачем ты? Мы с Никитой и так неплохо получаем. Спрячь. Собирай себе на черный день.
Иногда добавляла мягче:
— А еще лучше отказывайся от заказов. Ты же совсем не спишь.
Светлана старалась убедить дочь, что не может она отказаться. Во-первых, это уже стало частью ее самой. Без работы она чувствовала бы пустоту, будто ее выдернули из привычного ритма. Со скуки, как она говорила, помрет. А во-вторых, у нее были постоянные клиенты. Люди, которые годами шили у нее, доверяли. Отказать им, значит, обидеть.
Она продолжала работать ночами, продолжала экономить, продолжала подсовывать дочери деньги, даже когда та сопротивлялась. И сама не замечала, как эта помощь перестала быть редкой поддержкой и превратилась в нечто обязательное, само собой разумеющееся.
Светлана радовалась, что у Насти все есть. Хорошая одежда, поездки, рестораны. Главное, дочь устроена, замужем, не бедствует.
Но где-то глубоко внутри иногда всплывало смутное беспокойство. Настя все чаще жаловалась на усталость, на работу, на то, что «это не ее». Светлана успокаивала: привыкнешь, все не сразу.
Светлана хорошо помнила тот день, не по датам и числам, а по ощущениям, по внутреннему щелчку, после которого что-то в ней окончательно сдвинулось. Тогда еще ничего не рухнуло, не произошло громких сцен, но именно в тот день жизнь повернула туда, откуда уже не вернулась назад.
Настя пришла к ней под вечер. Но Светлана сразу поняла: что-то случилось. Дочь была не такая, как обычно, а какая-то сдувшаяся, будто из нее выпустили воздух. Села на край стула, не снимая куртки, долго молчала, глядя в пол.
— Мам, — наконец сказала она, — у нас на работе реструктуризация.
Слово это прозвучало тяжело, словно не из их жизни.
— Идет сокращение, — продолжила Настя. — Я… я в списке почти первая.
Светлана тогда не испугалась. Вернее, испугалась, но по-другому, спокойно, по-взрослому. За свою жизнь она столько раз оказывалась на краю, что новость о сокращении показалась ей не катастрофой, а задачей, которую надо решать.
— Ну и что? — сказала она тогда уверенно. — Найдешь другую работу. Может, еще лучше.
Настя подняла глаза, в них мелькнула надежда.
— Правда?
— Конечно, правда. Если надо будет, курсы пройдешь. Я помогу деньгами, не переживай.
И вот именно в тот момент, Светлана позже поймет: она сама открыла дверь, которую следовало бы держать закрытой.
Тогда все выглядело разумно. Курсы — это не безделье, это инвестиция в будущее. Настя действительно записалась, ходила, что-то рассказывала, даже показывала конспекты. Светлана радовалась: значит, не опустила руки, значит, ищет себя.
Через месяц Настя пришла снова. Уже без куртки, уверенно прошла на кухню, как к себе домой.
— Мам, я, кажется, ошиблась, — сказала она легко, будто речь шла о неудачно купленной кофте. — Не мое это.
Светлана насторожилась.
— В смысле, не твое? Ты же только начала.
— Ну вот так. Зато я тут в интернете увидела другие курсы. Совсем другое направление. Мне кажется, вот это точно мое. Одолжи до получки.
Светлана не задала лишних вопросов. Достала деньги, положила на стол.
— Даже не думай отдавать, — сказала она тогда. — Главное, чтобы тебе было хорошо.
Эти слова потом будут долго звенеть у нее в голове.
С того дня Настя словно вошла во вкус. Курсы сменяли друг друга, как картинки в телефоне. Одни слишком сложные, другие скучные, третьи «не перспективные». Где-то она продержалась месяц, где-то три дня. Работу искать перестала совсем.
Светлана сначала не придавала значения. Успокаивала себя: ищет, пробует, имеет право. Она и сама в молодости металась, хваталась за все подряд. Но было одно отличие, которое она тогда не хотела замечать: Настя больше не спешила никуда устраиваться.
Зато шопинг стал регулярным. Развлечения обязательными, бассейн, кафе, поездки, обновки. Деньги у Насти каким-то образом всегда находились, и Светлана прекрасно знала, откуда они берутся.
Иногда она пыталась дочь вроде как подтолкнуть.
— Настя, может, все-таки поработаешь пока?
— Мам, ну ты что, — отмахивалась та. — Я же не навсегда. Я просто ищу себя.
Светлана замолкала. Слова «ищу себя» звучали красиво, почти убедительно.
Прошел год. Целый год без работы, без стабильности, без ответственности. Курсы закончились, деньги ушли, а Настя все так же приходила с протянутой рукой, с привычкой, что ей мать должна помогать.
И вот сегодня, сидя напротив дочери, Светлана вдруг ясно увидела всю цепочку. Не обрывками, не отдельными эпизодами, а целиком. Как одно решение тянуло за собой другое. Как жалость превращалась в удобство. Как помощь становилась обязанностью.
Она смотрела на Настю, жующую эклер, ждущую, когда мать остынет, и чувствовала, как внутри поднимается что-то жесткое, тяжелое, но необходимое.
— Прости, Настя, — сказала она вдруг тихо, но так, что сама удивилась собственному голосу. — Но с сегодняшнего дня лавочка закрыта.
Настя замерла.
— В смысле?
— В прямом. Я больше не буду тебя содержать. Устраивайся на работу. Учись жить на свои доходы.
В кухне стало так тихо, что было слышно, как тикают старые часы.
— Ты… ты серьезно? — Настя вскочила так резко, что стул скрипнул по полу.
— Более чем.
Настя сделала шаг назад, задела локтем кружку. Горячий чай выплеснулся на стол, потек вниз, оставляя темную дорожку.
— Ах, ты вот так, да? — голос ее сорвался. — Ну тогда считай, что матери у меня нет.
Она схватила сумку и почти выбежала из квартиры, хлопнув дверью так, что дрогнули стекла.
Светлана осталась стоять. Смотрела, как чай медленно растекается по полу, как пар поднимается вверх и растворяется в воздухе.
Она не двигалась. Только стояла и думала, что когда-то это все равно должно было случиться. И, возможно, лучше поздно, чем никогда.
