Катька стояла в коридоре и слышала каждое слово.
— Андрюша, ты когда уже нормальную женщину найдёшь? — голос бабушки из кухни был громким, скрипучим. — Эта-то с довеском, зачем тебе чужие рты кормить?
Катьке было четырнадцать. Она знала, что «довесок» — это она и Данька. И что бабушка смотрит сквозь них, как будто они стеклянные.
Зинаида Павловна делила людей на две категории: свои и чужие. Своим полагалось всё, чужим — ничего. Система работала больше полувека, и менять её старуха не собиралась.
— Мам, это мои дети, — не выдержал Андрей. — Я их усыновил, у них моя фамилия.
— Фамилия-то твоя, а кровь чья? — отрезала Зинаида Павловна. — Вот у Серёжки дети родные, от первой жены. Настоящие внуки. А эти — извини, сынок, приблудные.
Люба тогда схватила детей и вышла на лестничную клетку. Стояла там двадцать минут, пока Андрей не спустился.
— Больше к ней не поеду, — сказала она.
— Люб, ну мать же.
— Твоя мать. Не моя.
Сергей был старшим сыном Зинаиды Павловны, от первого брака. Жил в Краснодаре, звонил по праздникам, приезжал раз в два года. Зинаида Павловна считала его идеальным сыном и берегла для него всё самое лучшее. Включая двухкомнатную квартиру в Подмосковье.
— Серёженьке после меня всё достанется, — говорила она знакомым. — Квартиру, книги мои, сервиз. Андрюше ничего не оставлю, пусть свою приёмную ораву сам кормит.
— А внуки? — удивлялись знакомые. — У Андрея же двое детей.
— Какие они внуки, — морщилась Зинаида Павловна. — Они мне никто. Чужая кровь, чужие гены. Серёжкины дети — вот это внуки. Настоящие.
Серёжкины дети, к слову, к бабушке тоже не ездили. Старшему было двадцать семь, младшей двадцать три, и оба благополучно забыли, как выглядит подмосковная квартира с коврами на стенах и хрустальной люстрой в зале.
Завещание Зинаида Павловна составила в шестьдесят восемь, сразу после того, как Андрей женился на Любе. Нотариус был удивлён формулировками.
— Может, всё-таки поровну между сыновьями?
— Нет. Сергею — всё. Андрею — ничего. Он свой выбор сделал, пусть теперь живёт с этим выбором.
— А если Сергей Николаевич не сможет принять наследство?
— Сможет, — отрезала Зинаида Павловна. — Он у меня надёжный.
В семьдесят два у Зинаиды Павловны случилось то, что врачи называли сосудистой катастрофой, а она сама потом не называла никак. Просто однажды утром не смогла встать с кровати, не смогла пошевелить правой рукой и ногой, не смогла говорить внятно.
Скорая. Больница. Реанимация.
Андрей примчался первым — он жил в сорока минутах езды. Сергею позвонили из больницы, потому что он был записан в карточке как первый контактный родственник.
— У мамы критическое состояние, — сказал врач. — Нужно срочно приехать.
— Я в Краснодаре, — ответил Сергей. — Это далеко. Там Андрей есть, брат мой. Пусть он пока порешает.
Андрей порешал. Две недели дежурил в больнице, потом оформлял перевод в терапию, потом — выписку домой. Зинаида Павловна не ходила, говорила плохо, но понимала всё. Врачи сказали: нужен постоянный уход. Сиделка, памперсы, лекарства, специальное питание.
— Серёж, мать домой выписывают, — позвонил Андрей брату. — Нужно решать, кто будет за ней смотреть.
— Слушай, я сейчас никак не могу вырваться, — торопливо ответил Сергей. — У меня тут проект горит, жена на работе загружена. Может, ты пока как-нибудь организуешь? Я денег подкину.
— Сколько подкинешь?
— Ну, тысяч пять в месяц могу.
Андрей положил трубку и посчитал. Сиделка с графиком пять через два стоила сорок тысяч в месяц. Памперсы для взрослых — ещё пять. Лекарства — от десяти до пятнадцати, в зависимости от назначений. Плюс питание, плюс коммуналка. Итого выходило под восемьдесят тысяч.
Пять тысяч от Сергея не покрывали даже памперсы.
— Андрюш, давай я возьму ещё учеников, — сказала Люба вечером. — У меня сейчас восемь, могу набрать до пятнадцати. Это репетиторство, справлюсь.
— Люб, ты понимаешь, о ком речь? Это женщина, которая твоих детей за людей не считает. Которая тебя при всех называла «эта с довеском».
— Понимаю.
— И ты хочешь на неё деньги тратить?
Люба помолчала. Катька в соседней комнате делала уроки, Данька смотрел что-то в телефоне.
— Она твоя мать. Ты её не бросишь. Значит, будешь разрываться между нами и ей. И в итоге надорвёшься. Лучше я буду работать больше, но ты останешься нормальным.
— Она этого не оценит.
— Я не для неё делаю. Я для тебя.
Андрей обнял её и ничего не сказал. Слов не было.
Сиделку нашли по рекомендации — женщину лет пятидесяти, крепкую, с цепким взглядом. Звали её Тамара Степановна, и она сразу предупредила: работаю пять через два, не готовлю, не убираю, только уход за больной.
— А кто оплачивает? — спросила Тамара Степановна, оглядев квартиру.
— Собес помогает, — быстро ответил Андрей. — Мать одинокая пенсионерка, оформили субсидию.
Люба при этих словах отвернулась к окну.
Зинаида Павловна слышала разговор. Собес — это хорошо. Значит, от детей ничего не надо. Андрей всё равно в долгах небось со своей приёмной оравой, а Серёженька обещал приехать, как только проект закроет. Скоро приедет. Обязательно.
Сергей приехал через четыре месяца. На два дня. Привёз матери конфеты «Коркунов» и крем для рук, который она всё равно не могла использовать — правая рука не работала.
— Мамуль, выглядишь молодцом, — бодро сказал он, стоя в дверях спальни. — Тамара Степановна говорит, ты кушаешь хорошо, это главное.
Зинаида Павловна попыталась улыбнуться. Получилось криво, но Сергей этого не заметил — он уже смотрел в телефон.
— Серёж, там счета пришли, — сказал Андрей. — За лекарства, за памперсы. Двадцать три тысячи за этот месяц.
— Так собес же платит?
— Собес за сиделку. Остальное — мы.
— Андрюх, ну ты же понимаешь, у меня сейчас сложный период. Вот проект закрою, тогда подключусь.
Проект Сергей не закрыл ни через месяц, ни через три, ни через полгода. Пять тысяч, обещанные в самом начале, он переводил нерегулярно — то пришлёт, то пропустит. Андрей перестал напоминать.
Люба работала. Утром — школа, где она преподавала русский. После школы — репетиторство. В будни по четыре-пять учеников, в выходные — по шесть-семь. Вставала в шесть, ложилась в час.
— Мам, ты как робот, — сказала однажды Катька. — Когда ты последний раз гуляла просто так?
— Не помню, — честно ответила Люба. — Но это временно. Бабушка поправится, и всё станет легче.
Катьке было уже шестнадцать, и она знала, что бабушка не поправится. Но маме не сказала ничего — просто обняла и долго не отпускала.
Тамара Степановна прижилась. Зинаида Павловна к ней привыкла — насколько вообще можно привыкнуть к тому, что чужой человек тебя моет, кормит и переодевает. Сиделка была немногословная, дело своё знала, и главное — не лезла с разговорами.
Но однажды проболталась.
Это случилось в апреле, через год после того, как Зинаида Павловна слегла. Сиделка кормила её кашей с ложечки и жаловалась на цены.
— Овсянку брала вчера, так сто двадцать рублей за пачку. Куда это годится. Хорошо хоть Любовь Сергеевна мне зарплату всегда вовремя платит, без задержек.
Зинаида Павловна перестала жевать.
— Лу-ба? — выдавила она.
— Ну да, Любовь Сергеевна. Жена сына вашего. Она же мне и платит, с самого начала. Переводит каждый месяц, день в день. Я уж скольким работала, такой пунктуальной хозяйки не видела.
— Ка-кой со-бес?
Тамара Степановна поняла, что сказала лишнее. Но отступать было некуда.
— Нету никакого собеса, Зинаида Павловна. Это сын ваш придумал, чтобы вы не переживали. А платит всё Любовь Сергеевна. И за меня, и за памперсы, и за лекарства ваши. Репетиторством зарабатывает, ночей не спит.
Зинаида Павловна закрыла глаза.
Всплыло всё разом: «эта с довеском», «чужая кровь», «приблудные». Внуки, которых она не признавала. Невестка, которую она ни разу не назвала по имени.
А Серёженька?
Конфеты «Коркунов». Крем для рук, которым она не может пользоваться. Два дня за год. И проект, который никак не закончится.
По щеке Зинаиды Павловны медленно поползла слеза. Тамара Степановна промокнула её салфеткой и ничего не сказала.
— Андрей, позови Любу, — сказала Зинаида Павловна сыну через три дня.
Она говорила уже лучше — логопед приходил два раза в неделю, тоже за Любины деньги, но об этом Зинаида Павловна узнала только сейчас.
— Мам, зачем тебе Люба?
— По-зо-ви. Надо.
Андрей позвонил жене. Люба приехала после работы, уставшая, с сумкой непроверенных тетрадей.
— Здравствуйте, Зинаида Павловна.
— Са-дись. И за-крой дверь.
Андрей остался в коридоре. Тамара Степановна ушла на кухню. Дверь в спальню была закрыта сорок минут.
Никто не знает, о чём они говорили.
Когда Люба вышла, глаза у неё были сухие, но красные.
— Всё нормально? — спросил Андрей.
— Поехали домой, — ответила Люба и взяла его за руку.
Зинаида Павловна умерла в сентябре, через полтора года после инсульта. Тихо, во сне. Тамара Степановна обнаружила её утром — лицо было спокойным, почти умиротворённым.
На похороны приехали оба сына. Сергей — с женой и без детей: дети были заняты. Андрей — с Любой, Катей и Данькой. Народу было немного: несколько соседок, бывшая коллега, двоюродная сестра из Калуги.
После кладбища открыли завещание. Всё — Сергею Николаевичу. Квартира, мебель, книги, хрустальная люстра, сервиз на двенадцать персон.
— Ну, справедливо, — сказал Сергей, пряча бумагу в карман. — Я же старший.
Андрей кивнул. Люба смотрела в пол.
Через неделю Сергей позвонил.
— Слушай, тут письмо было в документах матери. Конверт подписан «Серёже». Я вскрыл.
— И что там?
Сергей помолчал.
— Она пишет, что квартиру мне оставляет. Но чтобы я знал: жива она оставалась не благодаря мне.
— В каком смысле?
— Ты не понимаешь? Это твоя Люба всё оплачивала. Сиделку, памперсы, лекарства. Мать узнала перед смертью. И вот это мне написала.
Андрей молчал.
— Слушай, а сколько вы в итоге потратили? — спросил Сергей. — Я посчитаю, возмещу.
— Не надо.
— Ну как это не надо? Получается, я тебе должен.
— Серёж, ты не мне должен.
— Ну Любе тогда.
— Она не возьмёт.
— Почему?
Андрей повесил трубку.
Сергей продал квартиру через полгода. Выручил неплохо — всё-таки Подмосковье, до Москвы недалеко. Деньги вложил в краснодарский бизнес, который через два года прогорел, но это уже другая история.
Люба продолжала работать. Катька поступила в педагогический на бюджет, Данька учился в десятом классе. Андрей приходил вечером домой, где пахло чем-то вкусным и было шумно от детей.
Письмо Зинаиды Павловны Сергей показал Любе только один раз, на поминках сорока дней. Там были слова, которые он брату не зачитывал. Почерк кривой, левой рукой — правая так и не заработала.
«Квартиру — Сергею, он старший, так решено давно. Но пусть знает, что жива я оставалась не благодаря ему. Сиделку и всё остальное оплачивала Любовь. Та самая, которую я называла чужой. Получается, чужая оказалась ближе родных. Я ей ничего не оставляю — поздно, нет сил переписывать. Но она и не ждёт. Такие не ждут».
Люба прочитала, вернула листок.
— Ты обижаешься? — спросила потом Катька. — Столько денег, столько сил — и ничего.
— Нет.
— Но почему?
Люба посмотрела на дочь, потом на Даньку, который уплетал салат, потом на мужа, который листал что-то в телефоне и улыбался.
— Потому что некоторые вещи не продаются и не наследуются. Они просто есть — или их нет.
Катька не очень поняла. Ей было восемнадцать.
Поймёт потом.
