Дождь за окном начался внезапно, как всегда в этом городе — с небрежной, почти издевательской резкостью. Крупные, тяжелые капли с размаху шлепались о стекло, растекаясь грязными слезами. Она смотрела на них, стараясь успокоиться, но внутри все горело огнем. Клубок ненависти, злости и обиды ворочался, не давая дышать и подумать о чем-то еще.
— Как ты можешь быть такой жестокой! Я одна, мне не на что жить!
В ушах снова звенел истеричный мамин голос. В горле стоял ком. «Опять я со всех сторон виновата, — пронеслось в голове. — Мама плачет, типа святая. Неужели я не права?»
Знала бы она несколько месяцев назад, что все так произойдет, все было бы по-другому. Ее мать сократили на работе. Она, бухгалтер с многолетним стажем, в одночасье стала никому не нужной. Начались поиски новой работы.
Как-то раз, заскочив к матери без предупреждения, Ира внимательно присмотрелась. Мама очень сильно похудела, под глазами залегли темные круги. Тихонько открыла холодильник. Пусто. Перевела взгляд на плиту. Там стояла кастрюлька с овсянкой. Сваренная не нам молоке, а на воде. Серая, безвкусная масса, больше похожая на обойный клей.
Мама заметила, как она ее разглядывает. В глазах мелькнуло что-то, больше похожее на стыд.
— Я так люблю овсянку, — поспешно сказала женщина, рукой поправляя волосы. — Легкая пища, для желудка полезно.
Почему-то Ире казалось, что у мамы в заначке есть деньги. Она всегда зарабатывала хорошо, но экономила на всем. Теперь же осознала, что та банально голодает. Это было странно, но это было так. Она никогда не спрашивала, куда у мамы уходят деньги. И сейчас не стала задавать вопросы. Сама знала, что нынче деньги как вода. После развода, оставшись с двумя детьми, ипотекой и копеечными алиментами, она выживала, как умела. Покупала все по скидкам в супермаркетах, одежду на вырост, отказывала себе в новой помаде и любой мелочи, что делает жизнь прекраснее.
Но вид холодной, слизкой овсянки стоял перед глазами. Хоть мама и не просила помощи, она чувствовала себя обязанной ей. У них были сложные отношения. Своего отца она не знала, как говорила бабушка он «сено волкам косит». Когда ей было около 5 лет, мама вышла замуж второй раз. Дядя Саша был хорошим, весёлым, относился к ней хорошо. У нее появился братик, которого она искренне полюбила.
Потом мама стала часто ругаться с дядей Сашей и однажды он ушел. Почему-то виноватой в этом она сделала старшую дочь. Ира так до конца и не поняла, почему брат моментально стал обожаемым, а он так, просто дочь.
Несмотря на это, она всегда старалась быть хорошей для матери. Не доставлять хлопот, помогать, сочувствовать. И сейчас моментально стала помогать. Переводила немного денег — две, три тысячи. Стала завозить продукты: гречку, макароны, тушенку, курицу, молоко, масло, яблоки. Не деликатесы, но хоть что-то.
В этот визит все было, как всегда.
— Как Артемий? — спросила мать, убирая сыр в холодильник. Ира себе давно его не покупала, но знала, что мама обожает по утрам кофе с сыром.
— Нормально. Уроков задают столько, что сил нет никаких.
— А Амалия?
— Все, как всегда. Бесится, в садик не хочет ходить.
Мать кивнула. Ира знала, что это вопросы только для галочки. Внуки ее не особо интересовали, точнее, внуки от дочери ее не интересовали. Ирина посидела еще десять минут, рассказывая незначительные новости, которые тонули в тишине. Потом встала.
— Ладно, мне пора бежать.
— Хорошо. Спасибо еще раз.
Спускаясь по лестнице, Ира чувствовала странное опустошение. Непонятно на что она надеялась в этот раз. Что мама оценит ее усилия? Обнимет и поговорит нормально? Нельзя купить деньгами любовь. Она села в машину, завела двигатель. Выехала из двора и заметила в зеркало заднего вида Олю, свою старую знакомую. Остановилась и вышла:
— Оль, привет. Ты к своим?
Они разговорились, вспоминая общих знакомых, жалуясь на цены, на работу. Из-за угла она прекрасно видела мамин подъезд. И очень удивилась, когда спустя всего 10 минут к нему подкатила машина брата. Он скрылся в подъезде. Ира на секунду отвлеклась на разговор, но что-то заставило ее взгляд снова вернуться к знакомой двери.
Брат вышел через пару минут. В его руках были те самые пакеты, которые она только что занесла матери. Он бросил их на заднее сиденье, сел за руль и уехал. Ольга что-то говорила, но Ирина уже не слышала. Кровь стучала в висках.
— Мне пора, — перебила она подругу. — Дела.
Она не стала перепарковывать машину, просто рванула к матери. Подъем на третий этаж показался ей бесконечным. Мать открыла ей дверь, ее лицо побелело, в глазах мелькнула искорка паники.
— Ты что-то забыла?
— Я видела Дениса. Он уехал с моими продуктами.
— Это вранье, — мать отступила на шаг. Лицо ее покраснело, затем снова побелело, она тяжело задышала. Глаза у нее, как у первоклассной актрисы по команде режиссера, налились слезами.
— Вранье? Посмотрим.
Ира в порыве злости нагло отодвинула мать и стала открывать шкафчики. Потом открыла холодильник.
— И где все? Ку-ку, где сыр, масло, мясо?
Внезапно выражение лица у матери изменилось. Она поняла, что ее поймали, и теперь вернулась в прежнее состояние.
— Чего ты орешь, — повысила она голос, и весь запал Иры моментально сошел на «нет». — Ему нужнее, у него ипотека, семья, кредиты.
— И как долго это продолжается? Как долго я его содержу?
Мать пожала плечами, ее губы сжались. Взгляд стал колючим, наглым.
— Вообще-то твоей помощи с гулькин нос. Я ему помогаю всегда. Ему тяжело встать на ноги.
— Мама, а я? Значит, я все это время, ужимая своих детей, я кормила не тебя? А брата с его семьей?
— Не драматизируй! — взвизгнула мать. — Ему тяжелее! Ты должна понимать! И вообще, это была вынужденная мера.
— Какая мера? Я так понимаю, вся твоя зарплата всегда шла на него? Поэтому у тебя никогда нет денег? Поэтому нет заначки? Поэтому, несмотря на подработки, ты голодаешь?
— Я ему ипотеку плачу. И вообще, тебе не понять.
— Да, мама, — внезапно сказала она. — Мне не понять, как можно так любить одного ребенка и ненавидеть второго. У меня их двое и я их люблю одинаково.
— Ты мне должна.
— Я ничего тебе не должна. Больше ни копейки. Ни крошки. Ешь свою овсянку. Или позови своего ненаглядного сыночка, пусть он тебе черную икру купит. На свои кредитные деньги.
Она развернулась и вышла, громко хлопнув дверью. На этот раз навсегда. Телефон зазвонил через час. Мать. Ирина сбросила. Он зазвонил снова. И снова. На следующий день начались сообщения: «Доченька, прости!», «У меня сердце прихватило!», «Я же мать!». Ирина читала и удаляла. Потом, не выдержав, внесла ее в черный список. На третий день раздался звонок от Дениса.
— Ты совсем охренела? — его голос сипел от злости. — Мать плачет, не ест! Это твоя обязанность ей помогать!
— Слушай сюда, братец, — тихо, но четко ответила она. — С сегодняшнего дня у меня есть только одна обязанность. Это мои дети. А твой личный банкомат в лице нашей матери — закрыт. Если ты такой заботливый, слезь с ее шеи или помоги ей сам. А ко мне больше не звони. Ты мне не брат.
Она положила трубку. Руки дрожали, а в горле стоял ком. Если бы ей сказали пару дней назад, что она порвет со своей семьей, то она бы рассмеялась в лицо. Сейчас же понимала, что никогда они и не были ее семьёй. На душе внезапно стало легко, она вздохнула и расправила плечи. Значит, так тому и быть.
