История матери. Самая трудная история которую я когда-либо рассказывала.
——
> *Меня зовут Людмила Васильевна. Мне пятьдесят восемь лет. Три года назад погибла моя дочь Аня. Двадцать девять лет, смеялась громко, любила дождь и терпеть не могла варёную морковь. Её больше нет. А человек, из-за которого её не стало — стал мне почти близким. Это невозможно объяснить. Это просто произошло. И я расскажу вам всё — с самого начала.*
——
## Часть первая. Аня
Аня родилась в мае.
Я помню ту ночь до мельчайших деталей — гроза за окном, запах больницы, акушерка которая говорила «дышите-дышите», и потом — крик. Громкий, возмущённый, как будто она уже тогда заявляла: я здесь, я пришла, обратите внимание.
Она всегда была такой. Громкой. Живой. Занимающей всё пространство вокруг себя — не потому что хотела, а потому что иначе не умела.
Муж мой, Серёжа, умер когда Ане было одиннадцать. Инфаркт — быстро, без предупреждения. Мы остались вдвоём. И стали — командой. Так Аня это называла: «Мам, мы с тобой команда». Говорила это серьёзно, в одиннадцать лет, держа меня за руку у папиной могилы.
Мы были командой двадцать восемь лет.
——
Аня выросла в учительницу — как я. Только она вела музыку, а я — русский язык. Работала в той же школе, через два кабинета. Иногда мы встречались на переменах — она пробегала мимо, на ходу жевала бутерброд, кричала: «Мам, после уроков зайди, у меня есть кое-что смешное!»
Я заходила. Мы смеялись.
Это было обычно. Это было каждый день. Это было — жизнь.
У Ани был молодой человек — Миша. Хороший парень, тихий, любил её по-настоящему, это видно было. Они собирались пожениться — в следующем июне, уже всё обсудили, я платье смотрела в интернете.
В следующем июне не случилось.
——
Авария была в ноябре.
Аня ехала с работы. Седьмой час вечера, темно, дождь. Переходила дорогу на зелёный свет — я знаю это точно, свидетели были. Машина выехала на красный. Водитель не справился с управлением — потом скажут: не вписался в поворот на мокрой дороге.
Аня умерла в больнице через два часа. Я успела приехать. Она была без сознания — но я держала её руку. Говорила что-то — не помню что. Говорила и держала.
Потом её не стало.
——
Что бывает после — не буду описывать подробно.
Кто знает — тот знает. Кто не знает — не пожелаю узнать.
Скажу только одно. Есть такое состояние — когда боль настолько большая, что перестаёт ощущаться как боль. Она становится воздухом. Ты дышишь ею. Просыпаешься в ней. Засыпаешь в ней. Она — фон, на котором происходит всё остальное.
Я жила в этом фоне год.
Ходила на работу — потому что надо. Ела — потому что надо. Отвечала на звонки — потому что надо. Всё делала потому что надо, и ни разу — потому что хотела.
Миша приходил часто. Плакал. Я его жалела — он её любил. Но видеть его было тяжело — он напоминал. Потом он уехал в другой город, написал: «Простите, Людмила Васильевна, не могу здесь». Я ответила: «Понимаю».
Подруги приходили. Говорили «держись» и «время лечит». Я кивала. Они уходили.
Время не лечило. Оно просто шло.
——
## Часть вторая. Скамейка
Я начала ходить в парк через полгода после Аниной смерти.
Не потому что хотела — просто врач сказала: двигайтесь, хотя бы полчаса в день. Я двигалась. Ходила по одному и тому же маршруту — мимо фонтана, вдоль пруда, до старой липы и обратно. Каждый день, в одно и то же время.
На скамейке у пруда сидел мужчина.
Не каждый день — через день, через два. Иногда читал книгу. Иногда просто смотрел на воду. Лет сорока, может чуть больше. Обычный — ничем не примечательный. Куртка серая, шарф тёмный.
Мы не разговаривали долго. Просто кивали — как кивают людям которых видишь часто но не знаешь. Молчаливое соседство.
Однажды — это был март, ещё холодно, земля мёрзлая — я пришла и увидела: на скамейке лежит книга. Его книга — я видела как он читал её в прошлый раз. Значит, забыл.
Я взяла. Посмотрела — Чехов, «Рассказы». Положила обратно, придавила камушком чтобы не унесло ветром.
На следующий день он пришёл. Увидел книгу — поднял, посмотрел на меня.
— Вы оставили, — сказал он. — Спасибо.
— Не я, — сказала я. — Вы забыли вчера.
Он кивнул.
— Спасибо что не унесли.
— Зачем мне чужой Чехов, — сказала я.
Он чуть улыбнулся. Сел на свой край скамейки. Открыл книгу.
Я смотрела на пруд.
Так началось.
——
Его звали Павел.
Я узнала это через две недели — мы разговорились как-то, без повода, просто слово за слово. Он спросил как меня зовут, я сказала. Он сказал своё.
Больше мы не спрашивали ничего личного — так само получилось. Говорили о книгах — оказалось, оба читаем много. О погоде, о парке, о том что пруд зарастает и никто не чистит. О мелочах.
Это было странно хорошо. Говорить о мелочах с человеком который ничего про тебя не знает. Который не смотрит с жалостью. Который не говорит «держись».
Просто — разговор. Просто — человек рядом.
Я не знала про него ничего. Он не знал про меня ничего. Мы были просто двое в парке у пруда.
И мне было — легче. Немного. Но легче.
——
## Часть третья. Год
Мы виделись в парке почти год.
За этот год я узнала про Павла следующее.
Он живёт один — квартира в нашем же районе. Работает инженером-проектировщиком. Разведён — давно, лет десять. Детей нет. Любит Чехова и терпеть не может Достоевского — «слишком много страдания на квадратный метр текста», сказал он однажды, и я засмеялась. Первый раз засмеялась за долгое время.
Он это заметил. Ничего не сказал — просто чуть улыбнулся. Продолжил говорить.
Ещё я знала: у него есть что-то тяжёлое. Не знала что — но чувствовала. Иногда он замолкал посреди разговора и смотрел на воду так, как смотрят люди которым внутри плохо. Я не спрашивала. Он не спрашивал меня.
Мы оба несли что-то. Молча. Рядом.
——
Про Аню я ему не рассказывала долго.
Почти восемь месяцев — не рассказывала. Не потому что прятала. Просто — не было сил. Произносить вслух означало снова переживать. А здесь, в парке, у пруда, с этим молчаливым человеком — мне было чуть легче. Я не хотела рушить это.
Рассказала в октябре.
Мы сидели как обычно. Листья уже жёлтые, падали медленно. Я смотрела на них и вдруг — сказала. Просто так, без предисловия:
— У меня год назад погибла дочь.
Павел не ответил сразу. Молчал долго.
Потом сказал — тихо:
— Мне очень жаль.
Не «держись». Не «время лечит». Просто — мне очень жаль.
— Ей было двадцать девять, — сказала я. — Она была учительницей музыки. Смеялась очень громко.
— Как её звали?
— Аня.
Он повторил тихо:
— Аня.
Мы помолчали.
— У вас есть её фотография? — спросил он.
Я достала телефон. Нашла фото — Аня на даче, лето, смеётся, в руках ромашки. Показала.
Он смотрел на фотографию долго. Потом вернул мне телефон.
— Красивая, — сказал он. — Добрая — видно.
— Очень добрая, — сказала я.
Мы снова помолчали.
Потом он сказал:
— Людмила Васильевна. Я рад что вы мне рассказали.
— Почему?
— Потому что это важно. Важно чтобы кто-то знал. Кто она была.
Я посмотрела на него. И почувствовала — что-то. Что он понимает. По-настоящему. Не из вежливости.
Я не знала тогда почему он понимает.
Узнала позже.
——
## Часть четвёртая. Его тяжесть
Он рассказал мне в ноябре.
Ровно через месяц после того как я рассказала про Аню. Ровно год после аварии — я потом поняла, что это было не случайно.
Мы сидели на скамейке. Холодно уже — я в пальто, он в куртке с поднятым воротником. Пруд почти замёрз по краям.
Павел долго молчал. Потом сказал:
— Людмила Васильевна. Я хочу вам кое-что рассказать. Давно хочу. Но не знаю — нужно ли вам это слышать.
— Говорите, — сказала я.
Он смотрел на воду.
— Год назад я был виновником аварии, — сказал он. — Ноябрь, дождь, мокрая дорога. Я не справился с управлением. Выехал на красный. Сбил человека.
У меня остановилось сердце.
Буквально — как будто остановилось. Я сидела и не дышала.
— Человек погиб, — сказал он тихо. — Молодая женщина. Она переходила на зелёный. Всё было по правилам — с её стороны. А с моей — нет.
Я не могла говорить.
— Я получил условный срок, — продолжал он, не глядя на меня. — Превышения скорости не было, алкоголя не было. Просто — мокрая дорога и моя невнимательность. Судья учёл. Но это не меняет того что я сделал.
Листья падали в пруд. Медленно. Один за одним.
— Я каждый день думаю о ней, — сказал он. — Не знаю как она выглядела. Не знаю кто она была. Знаю только что она была — и её не стало. Из-за меня.
Пауза.
— Я хожу в этот парк потому что недалеко отсюда — то место. Мне нужно быть рядом. Не знаю зачем. Просто нужно.
Он замолчал.
Я сидела и смотрела на воду.
В голове — тишина. Полная, оглушительная тишина.
Потом что-то начало складываться.
Ноябрь. Дождь. Мокрая дорога. Молодая женщина на зелёный свет.
Аня.
——
Я не помню точно как это вышло наружу.
Помню что достала телефон. Нашла фото — то же самое, Аня с ромашками. Показала ему.
Он посмотрел.
И я увидела как меняется его лицо.
Не сразу — постепенно. Как будто что-то проявляется. Как фотография в проявителе — медленно, неотвратимо.
— Это… — начал он.
— Аня, — сказала я. — Моя дочь. Ноябрь. Дождь. Зелёный свет.
Тишина.
Такая тишина — что слышно как листья падают в воду.
Он смотрел на фотографию. Потом на меня. Потом снова на фотографию.
Потом закрыл лицо руками.
——
## Часть пятая. После
Я не знаю сколько мы так сидели.
Он — закрыв лицо. Я — глядя на воду. Между нами — расстояние в полскамейки и целая пропасть.
Я думала.
Думала об Ане — о том ноябрьском вечере, о больнице, о её руке в моей руке. Думала о годе без неё — о пустом кабинете через два от моего, о Мишке который уехал, о платье для свадьбы которое я так и не купила.
Думала об этом человеке рядом. О восьми месяцах разговоров у пруда. О Чехове и листьях и о том что он первый не сказал «держись». О том как он смотрел на Анину фотографию — с болью, настоящей, не показной.
Думала: вот оно. Вот кто он. Вот что несёт.
И думала ещё одно — то, чего не ожидала от себя.
Я не чувствовала ненависти.
Не знаю почему. Может потому что год. Может потому что знала его — пусть не знала кто он, но знала каков он. Может потому что Аня — она бы не хотела чтобы я ненавидела. Она была добрая. Очень добрая.
Я не знаю.
Просто — не чувствовала.
——
Он опустил руки. Посмотрел на меня.
Глаза красные. Лицо — как будто постаревшее за эти несколько минут.
— Людмила Васильевна, — сказал он. Голос сломан. — Я не знал. Я клянусь — я не знал кто вы. Если бы знал — я бы никогда…
— Я знаю, — сказала я.
— Простите меня. Я понимаю что это невозможно. Но я прошу — простите.
Я молчала.
Листья падали. Пруд был серый, неподвижный, почти замёрзший.
— Павел, — сказала я наконец. — Вы пьяный были?
— Нет.
— Превышали скорость?
— Нет. Мокрая дорога и — я не вписался в поворот. Я до сих пор не понимаю как. Я ехал нормально. И вдруг — занесло.
— Вы специально?
— Боже упаси, — сказал он. Тихо. Страшно тихо.
Я кивнула.
— Тогда — это была авария, — сказала я. — Страшная. Непоправимая. Но — авария.
Он смотрел на меня.
— Людмила Васильевна…
— Подождите, — сказала я. — Дайте мне договорить.
Он замолчал.
——
Я говорила долго. Сама не знала что скажу — говорила и слушала себя как будто со стороны.
Говорила об Ане. О том какая она была. О ромашках и громком смехе и варёной моркови которую она терпеть не могла. О Мише который уехал. О пустом кабинете. О том как я первые месяцы не могла зайти в её комнату.
Говорила о том как начала ходить в парк. О скамейке. О книге Чехова которую он забыл.
Говорила о том как мне было легче — здесь, у пруда, с человеком который не говорил «держись».
Павел слушал. Не перебивал. Смотрел на воду.
Когда я замолчала — он долго не говорил ничего.
Потом сказал:
— Я каждый день ходил сюда. Сначала думал — просто рядом. Потом — встретил вас. И мне тоже было легче. Я не понимал почему. Думаю — теперь понимаю.
— Почему? — спросила я.
Он помолчал.
— Потому что вы её мама, — сказал он просто. — И когда я рядом с вами — я как будто немного ближе к ней. К тому что сделал. К тому с чем должен жить.
У меня защипало глаза.
— Она бы вас не возненавидела, — сказала я. — Аня. Она не умела ненавидеть. Это был её недостаток, я ей говорила. Она смеялась.
Павел смотрел на меня.
— Людмила Васильевна, — сказал он тихо. — Вы… вы не злитесь?
Я подумала.
Честно подумала. Искала в себе злость. Ненависть. Что-то острое и тёмное.
— Злюсь, — сказала я. — На судьбу — злюсь. На ту ночь, на дождь, на мокрую дорогу. На то что её нет. Это никуда не делось.
— А на меня?
Я смотрела на воду.
— Не знаю, — сказала я наконец. — Наверное должна. Но я год сидела рядом с вами и видела что вы несёте. И ненависть — она не идёт. Не могу объяснить.
Он не ответил.
Мы сидели в тишине.
Потом он встал.
— Я уйду, — сказал он. — Если вы захотите больше никогда меня не видеть — я пойму. Это ваше право. Больше чем право.
Он сделал шаг.
— Павел, — сказала я.
Он остановился.
— Сядьте.
Долгая пауза. Потом он сел.
Мы сидели ещё час. Молчали.
Потом я встала и пошла домой.
——
## Часть шестая. Зима
Три недели я не приходила в парк.
Дома — думала. Бесконечно, по кругу. Прокручивала тот разговор. Его лицо когда он смотрел на Анину фотографию. Его слова — «я каждый день думаю о ней».
Звонила подруге Тане — единственной кому могла рассказать. Рассказала всё. Таня долго молчала. Потом сказала:
— Люда. Это невозможная история.
— Я знаю.
— Что ты чувствуешь?
Я думала.
— Не знаю, — сказала я. — Всего понемногу. И ничего конкретно.
— Ты его видишь снова?
— Не знаю.
Таня помолчала.
— Люда, — сказала она. — Аня — она какой была?
— Ты знаешь какой.
— Напомни.
Я улыбнулась сквозь слёзы.
— Доброй, — сказала я. — Очень доброй. До дурости иногда.
— Вот, — сказала Таня тихо. — Ты её дочь. Яблоко от яблони.
Я не ответила. Но долго думала об этом.
——
В парк я вернулась через три недели.
Его не было.
Я сидела одна. Смотрела на пруд — уже замёрзший, белый. Было тихо.
Пришла на следующий день. Его не было.
На третий день — он сидел на скамейке. Увидел меня — встал. Как будто хотел уйти.
— Сидите, — сказала я.
Он сел.
Я села рядом.
Мы молчали долго. Очень долго — минут двадцать, наверное. Просто сидели и смотрели на замёрзший пруд.
Потом я сказала:
— Павел. Расскажите мне про тот вечер. Я хочу знать. Всё.
Он посмотрел на меня.
— Зачем?
— Потому что я её мама, — сказала я. — И я имею право знать как это было. Каждую минуту.
Он молчал долго. Потом начал рассказывать.
——
Он рассказывал час.
Я слушала. Не перебивала.
Он ехал с работы. Устал — сложный был день. Дождь сильный. Он снизил скорость — говорит, снизил точно. Поворот — обычный, он его каждый день проезжал. И вдруг машину повело — резко, неожиданно. Он крутил руль, тормозил. Машина не слушалась.
Удар.
Он вышел. Увидел её на асфальте. Бросился — не знал что делать. Скорую вызвал сразу, сам, не убегал. Стоял рядом пока не приехала. Потом дал показания. Потом — суд.
После суда — сюда.
— Почему сюда? — спросила я.
— Она жила в этом районе, — сказал он. — Я узнал — в материалах дела был адрес. Я не хотел знать, но случайно увидел. Я подумал — буду рядом. Не знаю зачем. Просто — надо.
Я кивнула.
— Вы видели её? Тогда?
— Видел, — сказал он тихо. — Доли секунды. Она обернулась — на звук машины. Глаза у неё были — удивлённые. Не испуганные. Просто — удивлённые.
У меня текли слёзы. Я не вытирала.
— Это на неё похоже, — сказала я. — Она не умела бояться. Всегда удивлялась.
Он смотрел на меня.
— Людмила Васильевна, — сказал он. — Я не прошу прощения. Я понимаю что это нельзя простить. Я просто хочу чтобы вы знали: ни одного дня — ни одного — я не живу без этого. Это со мной всегда.
— Я знаю, — сказала я. — Вижу.
——
## Часть седьмая. Весна
Зима прошла.
Мы продолжали встречаться в парке. Не каждый день — реже. Но встречались.
Говорили по-другому теперь. Не о мелочах — о настоящем. Он рассказывал о себе — о жизни до, о разводе, о работе, о книгах. Я рассказывала об Ане — всё больше, всё подробнее. Как будто мне важно было чтобы он знал её. Настоящую, живую — не ту которую видел доли секунды на мокром асфальте.
Однажды я принесла её фотографии. Распечатала специально — несколько штук.
Он брал каждую. Смотрел долго.
— Здесь сколько ей? — спросил про одну.
— Семнадцать. Выпускной.
— А здесь?
— Двадцать пять. Мы ездили в Питер. Она первый раз видела Неву.
— Она любила путешествовать?
— Обожала. Денег никогда не было особо — на автобусах ездила, в хостелах жила. Говорила: зато видела всё сама.
Он слушал. Запоминал — я видела.
Потом сказал:
— Спасибо что рассказываете.
— Вам важно?
— Очень, — сказал он просто. — Я хочу знать кто она была. По-настоящему. Не только то что знаю.
——
В марте — первый день когда пахло весной — он пришёл с цветами.
Не мне. Я поняла сразу — не мне.
Белые тюльпаны. Пять штук.
— Можно я положу? — спросил он. — На то место. Там есть небольшой знак — я узнал, жители района поставили.
Я не знала про знак. Не могла туда ходить — то место.
— Можно, — сказала я.
Он ушёл. Вернулся через полчаса без цветов. Сел. Помолчал.
— Там красиво сделали, — сказал он. — Ламинированная фотография и цветы. Чьи-то недавние.
— Мишины, наверное, — сказала я. — Он иногда приезжает. Не говорит мне — знает что мне тяжело.
— Хороший парень.
— Очень. Любил её по-настоящему.
Мы помолчали.
— Людмила Васильевна, — сказал он. — Я хочу вас кое-что спросить. Вы можете отказать — это ваше право.
— Спрашивайте.
— Можно я буду приносить цветы. Туда. Каждый месяц. Не потому что должен — потому что хочу. Это не вернёт ничего. Но это — всё что я могу сделать.
Я смотрела на него.
— Можно, — сказала я.
——
## Часть восьмая. Разговор который всё изменил
Это было в апреле.
Мы сидели на скамейке — уже тепло, почки на деревьях, пруд оттаял. Хорошо было. По-весеннему.
Павел вдруг сказал:
— Людмила Васильевна. Я хочу сказать вам кое-что важное. Я долго думал — говорить или нет. Решил — надо.
— Говорите.
Он помолчал.
— Я благодарен вам, — сказал он. — За этот год. За то что вы не прогнали меня когда узнали. За то что разговаривали со мной. За то что рассказывали про Аню.
— Не за что благодарить, — сказала я.
— Есть за что. Вы дали мне то, чего я не ожидал. Вы дали мне её образ. Живой. Не тот — на асфальте. А настоящий. Смеющуюся, с ромашками, не любящую варёную морковь.
У меня перехватило горло.
— Я теперь думаю о ней иначе, — сказал он. — Не только с виной. Ещё — с чем-то другим. Как будто я знал её немного. Через вас.
Я не могла говорить.
— И я думаю — она бы не хотела чтобы вы жили только в боли. Я не знал её. Но по тому что вы рассказывали — она бы не хотела.
— Не хотела бы, — сказала я наконец. — Она всегда говорила: «Мам, жизнь слишком короткая чтобы ныть». Говорила это с набитым ртом как правило.
Он засмеялся — тихо, неожиданно для себя, кажется.
Я тоже засмеялась.
Потом мы оба замолчали.
Потом я сказала — и не знаю откуда это взялось, само пришло:
— Павел. Я прощаю вас.
Тишина.
Абсолютная.
— Не потому что это легко, — сказала я. — Не потому что боли нет. Она есть. Она всегда будет. Но я прощаю вас — потому что вы человек. Потому что вы несёте это честно. И потому что Аня — она бы простила. Я её дочь. Яблоко от яблони.
Павел смотрел на меня.
По его лицу текли слёзы. Он не прятал.
— Людмила Васильевна, — сказал он. Голос — сломанный, еле слышный. — Я не заслуживаю этого.
— Наверное, — согласилась я. — Но прощение — оно не про то заслуживают или нет. Оно про меня. Мне с этим жить. И мне легче — когда не ношу в себе камень ненависти к вам. Мне и так тяжело. Незачем добавлять.
Он долго молчал.
Потом сказал:
— Спасибо.
Одно слово. Тихое. Но такое — что я почувствовала: дошло. По-настоящему дошло.
——
## Эпилог
Сейчас май.
Три года прошло с того ноября. Три года без Ани.
Я по-прежнему хожу в парк. Павел — тоже, хотя реже. Иногда встречаемся. Иногда — нет. Когда встречаемся — разговариваем. О книгах, о весне, об Ане — всегда об Ане, это теперь нормально.
Миша приехал в марте. Впервые за два года. Позвонил — можно зайти. Я сказала: конечно. Пришёл, похудевший, повзрослевший. Принёс её любимые пионы.
Мы сидели и разговаривали долго. Он рассказывал — там, в другом городе, работает, друзья есть, жизнь идёт. Но помнит. Всегда будет помнить.
Уходя, он сказал:
— Людмила Васильевна. Она вас очень любила. Говорила: «Мама — это моя команда». Говорила это всегда.
— Я знаю, — сказала я. — Мы были командой.
Он кивнул. Ушёл.
Я стояла в дверях и думала: команда. Да. И команды не заканчиваются. Они просто — меняют состав. Что-то теряют. Что-то находят.
——
Про Павла я рассказала Мише. Не сразу — перед тем как он ушёл. Коротко, без подробностей.
Миша слушал. Долго молчал.
Потом сказал — тихо, как будто сам себе:
— Она бы так и сделала.
— Что?
— Простила бы. Аня. Она всегда так делала. Однажды ученик разбил её любимую кружку — нечаянно. Она его утешала полчаса. Кружку разбил — а утешала его.
Я засмеялась. Сквозь слёзы — засмеялась.
— Да, — сказала я. — Именно так.
——
В мае я первый раз сходила на то место.
Одна. Утром, когда никого нет.
Там маленький знак — жители района сделали. Фотография Ани в рамке — та самая, с ромашками. Живые цветы — свежие, значит кто-то недавно был.
Я постояла.
Говорила с ней — вслух, тихо. Рассказывала про зиму, про весну, про Мишу который приезжал. Про парк и пруд и замёрзший а потом оттаявший лёд.
Про Павла — тоже рассказала. Всё.
Стояла и ждала — что почувствую. Осуждение? Что-то тревожное?
Не почувствовала.
Почувствовала — покой. Тихий, хрупкий. Но настоящий.
Как будто Аня слушала и кивала. И улыбалась — своей громкой улыбкой.
— Ты права, — сказала я ей. — Яблоко от яблони.
Положила цветы. Постояла ещё немного.
И пошла домой.
——
## Послесловие
Я не знаю, правильно ли я поступила.
Может, нет. Может, настоящая мать должна была ненавидеть. Требовать. Не сидеть рядом год и не прощать.
Может.
Но я живу в своей жизни, а не в правильной. И в своей жизни — вот так вышло.
Аня погибла. Это не изменится никогда. Боль не ушла — и не уйдёт. Каждый ноябрь, каждый май когда цветут её любимые пионы, каждый раз когда слышу громкий женский смех — больно. Всегда будет больно.
Но я поняла одно.
Ненависть — она не воскрешает. Она только добавляет мертвецов. Делает мертвецом того кто ненавидит.
Я не хочу быть мертвецом. Аня бы не хотела.
Она смеялась громко. Любила дождь. Утешала мальчишку который разбил её кружку.
Вот какая она была.
Вот какой я хочу быть — в память о ней.
Её дочь. Её команда.
До самого конца.
