Бумага выскользнула из рук, и Елена увидела цифры. Оклад. Служебная квартира в Москве. Дата — октябрь 2004-го.
Она помнила тот октябрь. Муж пришёл с собеседования, снял ботинки, долго молчал. Потом сказал: «Не взяли, Лен. Сказали — опыта маловато».
Она проплакала всю ночь. А потом пошла мыть полы в подъезде, чтобы собрать деньги на лекарства для матери.
Двадцать лет.
Двадцать лет она жила с неудачником, который не смог устроиться на нормальную работу.
А он не «не смог». Он отказался сам.
***
Елена в сотый раз перекладывала стопку бумаг на антресоли, чихая от пыли. Старая «стенка», купленная ещё в начале нулевых, давно просилась на свалку, но Виктор каждый раз упирался: «Вещь добротная, сейчас из опилок делают, а это — шпон». Какой там шпон, всё рассохлось. Но спорить сил не было.
Она искала документы на дачный участок — соседка сказала, что нужно срочно переоформлять границы, иначе штраф. Виктора просить бесполезно, он опять скажет «потом» или «разберёмся, Ленуся, не гони коней». Вот это его «не гони коней» раздражало её последние лет пятнадцать особенно сильно. Как будто вся их жизнь — телега, которая еле ползёт, а он ещё и притормаживает.
Папка с документами выскользнула из рук, рассыпав веер пожелтевших квитанций, гарантийных талонов на давно сломавшиеся утюги и старых открыток. Елена опустилась на колени прямо на потёртый ламинат. Стала собирать.
Среди квитанций за свет за 2004 год лежал плотный конверт. Непочтовый, официальный, с логотипом. «ЗАО Прогресс-Инвест». Название знакомое — Виктор туда ездил на собеседование, когда их завод закрывали.
Она открыла. Бумага плотная, дорогая.
«Уважаемый Виктор Сергеевич! Мы рады сообщить вам, что ваша кандидатура утверждена на должность начальника отдела логистики в нашем московском филиале… Оклад… Предоставляется служебная квартира…»
Елена моргнула. Цифры оклада даже по нынешним временам выглядели прилично. А по тем, в 2004-м — это было богатство. Это была другая жизнь.
Следом лежал второй листок. Копия ответа, написанная рукой Виктора. Почерк у него всегда был чёткий, инженерный.
«Благодарю за предложение. По семейным обстоятельствам вынужден отказаться от переезда и должности. С уважением…»
Елена села на пятки. В ушах зашумело.
2004 год. Осень. Денег не было совсем. Виктор тогда пришёл домой, снял ботинки, долго молчал, глядя в стену, и сказал: «Не взяли, Лен. Сказали — возраст не тот, да и опыта маловато для Москвы».
Она тогда проплакала всю ночь. А потом пошла мыть полы в подъезде, чтобы собрать деньги на лекарства для матери.
«Не взяли».
— Вить! — голос сорвался, получился визгливым, чужим.
Тишина. Только бубнит телевизор в зале. Какое-то ток-шоу, где все кричат.
Елена встала. Ноги затекли, колени хрустнули. Она вошла в комнату, держа бумагу двумя пальцами.
Виктор сидел в кресле, разгадывал кроссворд. Очки на кончике носа, домашние штаны с вытянутыми коленками.
— «Столица Эфиопии»… — пробормотал он, не поднимая головы.
— Витя, — сказала Елена тихо.
Он поднял глаза. Увидел бумагу. Сначала не понял, прищурился. Потом взгляд его замер. Он медленно снял очки, положил их на журнал.
— Нашла всё-таки, — спокойно сказал он. Без испуга. Без удивления. Будто знал, что этот момент настанет.
— Что это? — Елена сунула ему листок под нос. — Ты сказал, тебя не взяли. Ты сказал, что не подошёл!
— Ну сказал, — Виктор вздохнул, почесал переносицу. — Садись, Лен. Чего стоишь.
— Я не сяду! Ты понимаешь, что мы… мы же тогда копейки считали! Я в одних сапогах пять зим ходила! Мы макароны с маслом ели!
— Лен, не кричи. Соседи услышат.
Елена задохнулась. Его спокойствие было страшнее любого скандала.
— Ты отказался? Сам? Там же квартира… Там же деньги… Почему?
Виктор посмотрел на неё. Взгляд у него был усталый, но ясный.
— А ты вспомни, что у нас в октябре 2004-го было.
— Что было? Ничего не было! Нищета была!
— Мама твоя слегла, Лен. Инфаркт, потом осложнения. Забыла? Ты от неё не отходила. Ночевала там через день.
Елена замерла. Мама. Да, точно. Тот страшный октябрь. Мама лежала почти полгода, Елена разрывалась между больницей, домом и подработками.
— И что? — прошептала она. — Мы могли бы её забрать… Или нанять кого-то… С такими деньгами!
— Не поехала бы она, — Виктор покачал головой. — Врачи сказали — нетранспортабельна. А ты бы не уехала. Ты бы осталась здесь. А я в Москву? Один? Или тебя тащить, а ты бы тут с ума сходила, что мать бросила?
— Ты должен был мне сказать! — крикнула она. — Это мы должны были решать! Вместе!
— Ты бы выбрала меня, — жёстко сказал Виктор. — Я знаю тебя, Ленуся. Ты бы поехала за мужем. А потом всю жизнь себя изводила бы, что мать умерла без тебя. И меня бы изводила. Тихо так, молча. Возненавидела бы за то, что увёз.
Елена опустилась на диван. Ноги не держали.
— Ты решил за меня, — сказала она. — Ты просто взял и решил.
— Я тебя пожалел, — просто ответил он.
***
Вечер опускался на квартиру. Свет Елена не включала. Она сидела на кухне, смотрела на рисунок на клеёнке — нелепые ромашки, стёртые от времени.
В голове крутился калейдоскоп.
2005 год. Виктор работает таксистом на старой «шестёрке», приходит серый от усталости. Она упрекает его за то, что денег нет. Называет неудачником.
2007 год. Она встречает Вадима. Начальник отдела продаж у них на фирме. Весёлый, пахнет дорогим парфюмом. Вадим водил её в кафе, дарил конфеты. У них был роман — полгода стыдной, ворованной радости. Она тогда думала: «Вот мужчина! Хваткий, успешный. Не то что мой».
Она приходила домой, смотрела на спящего Виктора и чувствовала глухое раздражение. За его стоптанные тапки, за его вечное «прорвёмся», за то, что он не смог, не добился, не вытянул.
А он знал. Он знал, что мог быть там, в Москве. В кресле начальника.
Каждый раз, когда она упрекала его в нехватке денег, он молчал.
Каждый раз, когда она смотрела на него с жалостью пополам с презрением, он молчал.
Двадцать лет.
Елена закрыла лицо руками.
Это что же получается? Он пожертвовал всем ради её спокойствия? Ради того, чтобы она не мучилась выбором между ним и матерью?
Это подвиг?
Или это предательство? Он украл у них другую жизнь. Может, мама бы поправилась в Москве, там врачи лучше. Может, они были бы счастливы.
А может, и правда она прокляла бы его за тот переезд.
Но он не дал ей шанса даже попробовать. Он решил за неё. Жалел её, как маленькую.
— Лен, — Виктор вошёл на кухню. Щёлкнул выключателем. Свет резанул по глазам.
Он поставил чайник на плиту.
— Есть будем? Я там картошки начистил.
Елена посмотрела на него. Старый. Лысина блестит. Руки в пигментных пятнах.
— Ты жалеешь? — спросила она.
Виктор повернулся. Посмотрел на огонь конфорки.
— Иногда. Когда зубы надо было вставлять, а денег не было, жалел. Когда машину меняли, жалел. А так… Нет. Мы же жили, Лен. Дочку вырастили. Внука нянчим. Мать твою проводили по-человечески, ты рядом была.
— Я тебя ненавидела тогда, — вдруг сказала Елена. — Когда ты сказал, что тебя не взяли. Я думала: какой же ты бестолковый.
— Знаю, — кивнул он. — Видел.
— И ты терпел?
— Ну ты же моя жена, — он пожал плечами, будто это объясняло всё на свете. — Куда деваться.
Елена вспомнила Вадима. Вспомнила, как врала Виктору, что задерживается на отчётах. Он верил? Или тоже «видел»?
Холод пробежал по спине.
— Вить… А ты про… про остальное… тоже знал?
Он посмотрел на неё в упор. Долго смотрел. В глазах мелькнуло что-то — то ли боль, то ли горечь.
— Картошка, говорю, закипает, — сказал он и отвернулся к плите. — Соль передай.
Елена протянула солонку. Рука дрожала.
Он знал. Он всё знал. Про Вадима, про её мысли, про то, как она его стыдилась.
И молчал.
Потому что один раз решил, что её спокойствие важнее его гордости.
— Ты страшный человек, Витя, — прошептала она.
Он усмехнулся, помешивая картошку.
— Обычный я. Просто… ну не мог я тогда по-другому. Ты же плакала, когда мать в реанимацию увезли. Куда бы я тебя повёз?
Елена встала, подошла к окну. На улице было темно, горели фонари, кто-то гулял с собакой. Обычный вечер.
Вся жизнь перевернулась за один час.
Она думала, что живёт с неудачником, который её не достоин. А оказалось — с человеком, который двадцать лет нёс крест за двоих.
Но от этого не было легче. Не было благодарности, от которой хочется плакать светлыми слезами. Была тяжесть. Огромная, придавливающая.
Он лишил её права голоса. Он сделал её жизнь такой, какой сам посчитал нужным. И при этом любил её так, как никто никогда не полюбит.
Это была любовь-капкан. Любовь-тюрьма. Но тёплая такая тюрьма, с картошкой и телевизором.
— Вить, — спросила она, не оборачиваясь. — А если бы сейчас? Если бы вернули время?
— Ленуся, — он стукнул ложкой о край кастрюли. — Хватит душу травить. Было и было. Садись ужинать. Хлеб только чёрствый, в тостер сунь.
Она посмотрела на него. Спина сутулая, майка домашняя вылиняла.
Уйти? Куда?
Вся эта жизнь — обои, запах жареного лука, его манера шаркать тапками — это и есть она. Он её сохранил, укрыл собой от выбора, от ответственности.
Она подошла к тостеру. Сунула два куска хлеба. Нажала рычаг.
Внутри спирали начали краснеть, нагреваясь.
— Масло достань, — сказал Виктор. — И огурцы там, в банке, последние остались.
Елена достала банку. Крышка не поддавалась.
— Дай сюда, — он забрал банку, крутанул. Хлопок. Запахло укропом и чесноком.
— Держи.
Он протянул ей открытую банку.
Она взяла. Пальцы их соприкоснулись. Тёплые, шершавые пальцы.
Она его не знала. Двадцать лет жила с чужим человеком. И при этом — с самым родным.
Она села за стол.
— Вить, — сказала она, глядя, как он накладывает дымящуюся картошку. — А ты меня простил?
— За что? — он не поднял глаз. — Ешь давай. Остынет.
И Елена взяла вилку. Она поняла, что ответа не будет. Никогда. Это тоже часть его молчания. Той тишины, которая держала их дом крепче любого цемента.
Она подцепила кусок картошки, подула.
— Вкусно, — сказала она.
— Ещё бы, — буркнул Виктор. — С луком же.
По телевизору началась реклама. Жизнь продолжалась. Неправильная, кривая, построенная на молчании и жертве, но единственная, которая у них была.
