Своего Лешеньку Маша любила. И он ее любил. Это было очевидно всем, кто хоть раз видел их вместе: они так смотрели друг на друга, так трогательно держались за руки, так разговаривали, что усомнится было нельзя. Это любовь.
«Он самый лучший, — говорила Маша. — Я счастлива с ним» — «Она самая лучшая — говорил Леша, — обожаю ее». Они были молоды, влюблены и поэтому свадьба стала логичным продолжением их отношений. Они расписались меньше, чем через год знакомства. «А чего тянуть? — удивлялись они в один голос. — Мы хотим быть мужем и женой, а не сожителями!»
Оба до брака жили с родителями, а, поженившись, тут же сняли квартиру. У родителей Маши Леша жить не хотел, а к своей маме приводить жену тоже желания не было, хотя та и наставила, мол, квартира большая, а я одна. «У нас своя семья! — сказал Леша. — И должен быть свой дом. А в нем должен быть один хозяин и одна хозяйка.»
Первое время молодым пришлось трудновато в бытовом плане: оба мало чего умели делать, но считали, что «не боги горшки обжигают» — научиться готовить и убираться — дело не хитрое. Было бы желание. А уж ума им, двум инженерам, было не занимать. Главное, что они вместе. Справятся.
Так и пошло — вместе учились, вместе ошибались, смеялись и подшучивали друг над другом — без обид. Леша один раз умудрился сварить суп-пюре из пельменей — так они разварились, а Маша в рецепте пирога перепутала «ст. (стакан) муки» со «ст. ложкой», и пирог вполне можно было той самой ложкой и хлебать.
Конечно, уже через несколько месяцев их быт наладился вполне сносно и насмешки над промахами остались только в формате «а помнишь, как ты тогда…». Леше и Маше удалось сохранить свои чувства и избежать «притирки характеров», которая часто бывает, когда люди только начинают жить вместе. Их это миновало. Их любовь и счастье остались с ними.
Однако, в любой, даже самой большой бочке меда может найтись маленькая, но неприятная ложка дегтя. Была она и у Маши с Лешей. Началось это сразу после свадьбы и с тех пор постоянно портило Маше настроение и отравляло жизнь.
Вот казалось бы, мелочь, пустяк, а она реагировала очень остро. Дело было в том, что еще за свадебным столом свекровь, Елизавета Георгиевна, вдруг начала называть Машу «сношенька». Машин слух это царапнуло, но она быстро отвлеклась на мужа и вскоре забыла об этом.
Через несколько дней молодые пошли в гости к свекрови, и тут она снова принялась называть Машу «сношенькой», словно напрочь забыв, что у нее есть имя.
Маша была человеком прямым, поэтому, помогая свекрови мыть посуду, она очень вежливо спросила, чем, собственно, уважаемую Елизавету Георгиевну не устраивает имя «Маша» — ведь именно так она называла ее со дня знакомства. «А как же тебя называть? — удивилась свекровь. — Это пока вы женихались, ты была просто Машей, а теперь ты стала снохой — это ведь правда? Разве тебя не устраивает твой статус?»
«Статус меня очень устраивает, — вздохнула Маша, — но понимаете… Это слово… Как-то оно меня царапает… Неприятно… Вы не могли бы меня снова по имени звать? Пожалуйста…» — «Здрасти! Это еще почему? Сына я зову «сыночек», он меня «мама». Ты сноха, почему я не должна тебя так называть? Все, разговор окончен. Идем в комнату!»
Маша еще несколько раз заговаривала со свекровью на эту тему, но безрезультатно. Та заявила, что врать и притворяться не приучена и сноху будет называть снохой, потому что это правильно. И вообще. Могла бы радоваться, что ее так ласково, любя, называют, а не капризничать!
«Леш, что делать? Ну просто ума не приложу… Я понимаю, что мелочь… Понимаю, что глупо… Понимаю, что другой бы плюнул и не обращал внимания… Но мне реально неприятно… Может, ты с Елизаветой Георгиевной поговоришь?» — «Поговорить-то могу, только поможет ли? Я же говорил — у мамы характер,» — не слишком утешил Леша.
И действительно. Результата разговор не принес никакого, Леша только поругался с мамой, защищая жену, и Маша чувствовала себя в этом виноватой.
«Конечно, виновата, — подтвердила ее опасения мама, к которой она обратилась за советом. — Ну что ты привязалась к человеку? Пусть хоть горшком называет!» — «В смысле?» — удивилась Маша. — «А ты как хотела, милая моя? Это ТЫ в эту семью пришла! Так изволь соблюдать ИХ правила!»
«Мам, что за Средневековье? У нас с Лешей своя семья!» — «Да? — иронично усмехнулась мама. — А фамилия у тебя какая теперь? Вот то-то же! Молчи и терпи. И сына с матерью не ссорь. Такая свекровь, как Елизавета Георгиевна, если захочет, живо вас разведет! У таких это быстро получается!..»
Маша грустила и плакала. Леша переживал за любимую жену и даже стал ездить к матери один и очень редко, но было видно, что его это гнетет.
…А потом было шестое марта, последний рабочий день перед праздником. Коллеги-мужчины организовали для дам стол, поздравили и подарили подарки. Маша сидела за столом, насупившись, и ничего не ела.
«Эй, ты чего, новобрачная? — толкнула ее локтем захмелевшая Инна из экономического отдела. — С мужем, что ли, поругалась?» — «С мужем все хорошо… Но завтра надо будет ехать поздравлять свекровь, а она…» — и Маша, неожиданно для себя самой, рассказала о своей проблеме. «Эх ты! — рассмеялась Инна. — Дитя неразумное! Замуж вышла, а мудрости никакой!» — «Да… Мама тоже говорит, надо терпеть…» — «Надо у умных людей совета попросить! — высокомерно заявила Инна. — Сделай так…»
На следующий день, в субботу, купив огромный букет, не менее огромный торт и крошечный, но недешевый подарок (золотую подвеску), нервная Маша и временами всхихикивающий Леша, зашли в подъезд Елизаветы Георгиевны.
«Я не смогу!» — внезапно остановилась Маша. — «Сможешь!» — Леша весьма чувствительно толкнул ее в спину. — Я в тебя верю! А если что — просто беги ко мне и прячься за мою спину!» — «Если… ЧТО?» — Маша побледнела, но Леша подмигнул: «Да не бойся ты! Я уверен, что все получится! Жалко только, что я сам до такого не додумался, ведь все же так просто!»
«Поздравляем вас с праздником, дорогая свекрулечка! Желаем оставаться такой же красивой, очаровательной, обворожительной, как сейчас! Мы вас очень любим!» — быстро-быстро оттарабанила Маша и вручила Елизавете Георгиевне подарок. Та машинально приняла его, забрала у Леши торт и цветы, но было видно, что ее что-то смутило.
Правда, что именно, она не поняла. Но что-то было не так. «Ппроходите в комнату, » — немного запнувшись сказала она и пошла ставить в вазу цветы.
… «Свекрулечка, ваш салат — просто объедение, — щебетала Маша, подкладывая себе и мужу добавки. — Поделитесь рецептиком?» — «Как ты меня назвала?» — вкрадчиво поинтересовалась Елизавета Георгиевна, поняв, наконец, в чем дело.
«Свекрулечка, — нимало не смутившись (кто бы знал, чего ей это стоило), ответила Маша. — Вы же моя свекровь, а я вас очень люблю и уважаю. Поэтому «свекрулечка». А что?»
Елизавета Георгиевна сначала побледнела, потом покраснела, и вдруг… громко расхохоталась: «Один-один! Признаю, я откровенно вредничала. Обиделась, что вы не захотели со мной жить. Не обижайся, Маш. Я рада, что у моего сына такая замечательная жена. Мир?» — она протянула Маше над столом руку. — «Конечно, мир, Елизавета Георгиевна! — Маша с чувством пожала ее руку. — А насчет рецепта салатика я не шутила. Поделись?» — «О чем речь!»
…Леша с облегчением выдохнул и поднял бокал: «Ну а теперь за моих любимых женщин! С праздником вас!»
