Наташа шла с погоста одна. Дорога тянулась между голых берёз, припорошенных мокрым снегом, и казалась бесконечной, будто кто-то нарочно растянул её, чтобы дать ей время осознать то, что произошло. Земля под ногами была вязкой, скользкой, и Наташа то и дело оступалась, но даже не замечала этого. В голове стоял гул, словно рядом всё ещё работал кладбищенский экскаватор, а сердце билось неровно, через раз, как старый мотор.
Она только что похоронила мужа Павла. Пашу. С этим именем было связано всё её взрослое счастье, все надежды и планы, которые теперь вдруг оборвались, как тонкая нить. Всего два года прожили вместе, и вроде бы мало, а кажется, будто целую жизнь. За эти два года они успели обжить дом, привыкнуть друг к другу, научиться молчать вместе и смеяться без повода. А теперь она шла одна, и это одиночество было таким ощутимым, что давило на плечи тяжелее чёрного платка.
Чуть позади, на расстоянии нескольких шагов, шла Фаина Григорьевна, свекровь. Вокруг неё теснились соседки, женщины в тёмных пальто, с платками, надвинутыми на лоб. Они говорили громко, наперебой, вздыхали, охали, прижимали Фаину Григорьевну к себе, поддерживали под локоть, будто именно она была самой слабой и беспомощной.
— Держитесь, Фаина Григорьевна…
— Горе-то какое…
— Сына схоронили, не дай Бог никому…
Наташу словно не замечали. Она шла впереди, но будто отдельно от всех, как тень, как чужая. Ни одна из женщин не догнала её, не положила руку на плечо, не сказала ни слова утешения. Это было странно и больно, но сейчас ей уже не хватало сил удивляться. Всё происходящее казалось нереальным, как плохой сон, из которого никак не удаётся проснуться.
Самое страшное было даже не то, что Паши больше нет. Самое страшное: слова Фаины Григорьевны, сказанные накануне, и те, что она теперь повторяла всем подряд. Наташа никогда бы не подумала, что свекровь обвинит её в смерти собственного сына.
«Это она его погнала… Ей вечно денег мало… Всё ей подавай…» — доносились до Наташи обрывки фраз, и от каждого слова внутри что-то болезненно сжималось.
А ведь всё было совсем не так.
Наташа помнила тот день до мелочей. Она тогда проснулась рано, ещё затемно. За окном было тепло для конца осени, капал мелкий дождь, асфальт блестел, а по радио с утра передавали, что к вечеру ожидается похолодание, возможна гололедица. Она сразу подумала о Паше, о его вечных поездках, о старенькой «Ниве», которая давно просила ремонта. И о резине, летней, изношенной, которую они всё собирались заменить, да откладывали.
Паша сидел на кухне, пил чай и листал телефон. Он выглядел воодушевлённым, даже немного взволнованным.
— Нат, представляешь, Андрей звонил, — сказал он тогда. — Есть работа. Хорошая. За городом дачу надо отремонтировать одному мужику. Хозяин платить обещает щедро.
Наташа сразу насторожилась.
— В такую погоду? Паш, ты слышал прогноз? Обещают заморозки. Дожди сейчас, потом прихватит, гололёд будет.
Он махнул рукой.
— Да ну тебя. Я аккуратно езжу. Да и ехать недалеко.
Она подошла к окну, посмотрела на серое небо, на мокрую дорогу.
— Может, попросишь, чтобы перенесли до потепления? Дом никуда не денется.
Паша вздохнул, поставил кружку на стол.
— Нат, если я сейчас откажусь, он других найдёт. Таких, кто не будет думать и ждать. А деньги… Ты же знаешь, как нам они нужны.
Она знала. Конечно, знала. Они мечтали о новой машине. Не роскошь, нет, просто надёжной, чтобы не бояться каждой поездки. Свадебные деньги они сразу положили на счёт. Наташа даже радовалась тогда: не стали спускать всё на гулянки, как многие, а решили копить. Каждую копейку берегли, считали, отказывали себе во многом. И Паша гордился этим: они вместе, что у них есть цель.
Но всё равно ей было тревожно.
— Поезжай осторожно, — сказала она тихо. — Я тебя прошу.
Он улыбнулся, подошёл, обнял её за плечи.
— Что ты меня хоронишь раньше времени? — рассмеялся. — Вернусь вечером, расскажу, как всё прошло.
Тогда она ещё не знала, что эти слова будут потом звучать у неё в голове снова и снова, как жестокая насмешка.
Они с Андреем только сели в машину, как к ним подошла Фаина Григорьевна. Наташа помнила этот момент отчётливо, будто он был выжжен в памяти.
— Ты что, Наталья, — сказала свекровь недовольно, — он что, маленький у тебя? Сам не понимает, куда и когда ехать?
Наташа попыталась возразить, но Фаина Григорьевна уже разошлась:
— Паша для тебя старается, деньги зарабатывает, а тебе всё не так. Лишняя копейка в доме никогда не помешает. Пусть едет.
Паша тогда только пожал плечами, виновато улыбнулся Наташе и завёл двигатель. Она осталась стоять у калитки, пока «Нива» не скрылась за поворотом.
А теперь Фаина Григорьевна всем рассказывала другое. Что это Наташа, мол, вечно была недовольна, всё ей было мало, вот и отправила мужа в такую погоду на заработки. Наташа слушала это краем уха и не могла поверить, что правда может быть так легко перекроена и перевёрнута.
С кладбища они вышли на дорогу. Люди постепенно расходились, кто-то останавливался, кто-то шёл дальше. Наташа чувствовала на себе холодные взгляды. Кто-то, возможно, уже сделал выводы. Кто-то поверил словам Фаины Григорьевны. А оправдываться сейчас было бессмысленно и унизительно.
Она шла и думала только об одном: как же так получилось, что в один день она потеряла не только мужа, но и право на сочувствие. Как будто её горе оказалось второсортным, ненастоящим.
В груди снова поднялась волна боли, и Наташа на мгновение остановилась, прижала ладонь к сердцу, стараясь не расплакаться прямо на дороге. Слёзы жгли глаза, но она упрямо сдерживала их. Плакать хотелось в одиночестве. Там, где никто не будет смотреть и судить.
Она пошла дальше, всё так же одна, чувствуя, как за спиной остаются люди, слова, обвинения и свежая земля на могиле Павла, под которой теперь лежала её прошлая жизнь.
Наташа не помнила, как дошла до столовой, где должны были проходить поминки. Всё вокруг сливалось в одно мутное пятно: серые стены, люди в тёмной одежде, запах мокрых пальто и варёного мяса. Казалось, что она движется не сама, а кто-то ведёт её за руку, переставляя ноги, подталкивая вперёд. Сознание то и дело ускользало, будто она смотрела на происходящее сквозь толстое, запотевшее стекло.
Внутри было тепло и душно. Двери хлопали, люди входили и выходили, кто-то ставил на столы тарелки, кто-то разливал компот. Наташа села на край стула, прижалась спиной к холодной стене и опустила глаза. Руки лежали на коленях, чужие, неподвижные, словно не её. Она ждала, что сейчас кто-нибудь подойдёт, скажет хоть что-то неуместное, корявое, но живое. Скажет: «Держись, Наташа», или просто молча сядет рядом. Но никто не подошёл.
Все крутились вокруг Фаины Григорьевны. Её усадили на самое почётное место, пододвинули поближе к столу, подливали чай, подкладывали еду. Она тяжело вздыхала, качала головой, прикладывала платок к глазам, но при этом находила силы говорить, вспоминать, рассуждать.
— Такой сын был… — начинала она, и соседки сразу притихали, ловя каждое слово. — Золотой, не парень, а клад.
Наташа слышала это и чувствовала, как внутри всё сжимается. «Был…» — это слово резало, будто ножом. Был, значит, навсегда. Значит, всё действительно закончилось.
— Я ведь его одна подняла, — продолжала Фаина Григорьевна. — Отец рано ушёл, всё на мне было. И в кого он у меня такой хороший вырос? В меня, видно.
— Конечно, Фаина Григорьевна, — поддакивали женщины. — Вы у нас крепкая, вы правильная. Сразу видно, воспитали как надо.
Кто-то из дальних родственниц, наклонившись ближе, вдруг сказала громко, даже не понижая голоса:
— Вот и невестку бы надо было брать из деревенских. Своя бы, родная. А то притащил Пашка городскую.
Наташа вздрогнула. Слова, как грязь, липли к ней, хотя она старалась сделать вид, что не слышит.
— Городским им только деньги подавай, — подхватила другая. — Всё им мало, всё не так.
— Это точно, — поддержала третья. — Наши-то девки не перебирают, живут, как есть.
Фаина Григорьевна промолчала, но не возразила. И это молчание было страшнее любых слов. Наташа почувствовала, как щёки горят, как к горлу подступает ком. Она опустила голову ещё ниже, чтобы никто не видел её глаз.
Ей вдруг стало невыносимо тяжело сидеть здесь, слушать эти разговоры, будто её нет, будто она — пустое место. Наташа осторожно отодвинула стул, стараясь не привлекать внимания, и встала. Никто не заметил. Это было даже символично.
Она вышла на улицу. Холодный воздух ударил в лицо, и от этого стало немного легче. Наташа вдохнула глубже, словно пытаясь наполнить лёгкие чем-то живым, настоящим. Перед ней стояли два дома, теперь её и дом свекрови. Почти напротив друг друга, через дорогу. И этот дом, купленный по совету Фаины Григорьевны, вдруг показался ей сейчас чужим и пустым.
Именно свекровь когда-то сказала:
— Берите этот. Дёшево отдают. Мужик спился, жена уехала, никому не нужен. А вы молодые, руки есть, приведёте в порядок.
Тогда Наташа сомневалась. Дом был старый, перекошенный, с прогнившим крыльцом и облупившейся краской. Но Паша загорелся.
— Нат, ты только представь, — говорил он, — сделаем всё по-своему. Своё гнездо будет.
И целый год он действительно приводил его в порядок. После работы ехал туда, даже в выходные не отдыхал. Менял полы, латал крышу, выравнивал стены. Наташа помогала, чем могла: подавала инструменты, убирала мусор, готовила еду на старой плитке. Она помнила, как однажды они сидели прямо на полу, уставшие, в пыли, ели бутерброды и смеялись, потому что Паша испачкал лицо известкой и стал похож на клоуна.
Сейчас дом выглядел добротно. Пусть не терем, не мечта из журнала, но крепкий, тёплый, обжитой. Только заходить туда Наташа не могла. Слишком много Паши было в каждом углу: его инструменты, его куртка на вешалке, его кружка с отколотым краем. Сердце не выдержало бы.
И к маме в город нельзя было уехать. Не потому что не хотелось, хотелось спрятаться, уткнуться в родное плечо, позволить себе быть слабой. Но мама работала в администрации, бухгалтером. Работа ответственная, зарплата неплохая, да и оставить всё здесь означало бы бежать. А Наташа уже привыкла к этому посёлку. Привыкла к утренней тишине, к запаху дыма из труб, к тому, что люди здороваются на улице.
Она вдруг вспомнила, как Паша впервые привёз её сюда знакомить с матерью. Тогда всё казалось другим, светлым. Фаина Григорьевна встречала их у калитки, приосанившаяся, нарядная. Соседки тут же сбежались посмотреть.
— Вот, — говорила она гордо, — моя невестка. Из города.
И всем хвалилась:
— Сын у меня молодец, городскую выбрал, красивую. Не то что наши деревенские девки, все зачуханные, от них навозом пахнет. А от Наташи — духами дорогими.
Наташа тогда смущалась, не знала, куда девать глаза. Ей было неловко от этих слов, от презрения к другим женщинам, но она списывала всё на характер свекрови, на её грубоватую манеру. Она старалась быть вежливой, уважительной, надеялась, что со временем всё наладится.
Теперь же эти воспоминания отдавались горечью. Как будто та же самая женщина, что когда-то гордилась ею, сегодня легко сделала её виноватой во всём. Наташа медленно пошла вдоль дороги, не решаясь ни зайти в дом, ни вернуться на поминки. В голове крутилась одна мысль: как же быстро люди меняют мнение, когда им так удобно.
Сердце сжалось от усталости. Она чувствовала себя чужой и здесь, и там: между домами, между людьми. И впереди, насколько хватало взгляда, не было ничего определённого, только серый, холодный день и ощущение пустоты, которая разрасталась внутри с каждой минутой.
Наташа уже замёрзла. Она сама не заметила, сколько времени простояла на улице, медленно переступая с ноги на ногу, будто это могло согреть. Холод подбирался снизу, пробирался через тонкие подошвы сапог, поднимался по ногам, стягивал пальцы, делая их чужими, непослушными. Руки ныли, ладони онемели, и она с трудом сжимала их в кулаки, пряча в рукава пальто. Возвращаться в столовую не хотелось до тошноты. Там было шумно, душно и слишком много чужих голосов, которые резали слух и душу.
Пришлось войти в дом.
Она открыла дверь осторожно, будто боялась разбудить кого-то. Внутри было прохладно и тихо, но этот холод был другим, домашним. Наташа закрыла за собой дверь, прислонилась к ней спиной и на мгновение замерла, прислушиваясь. Тишина была такой плотной, что в ушах зазвенело. Ни шагов, ни голосов. Только где-то далеко, в соседнем доме, лаяла собака.
Она сделала несколько шагов и остановилась. В глаза сразу бросилась фотография на холодильнике, маленький магнитик, привезённый с медового месяца. Наташа словно наткнулась на него, как на стену. Сердце болезненно дёрнулось. «Сосновый бор».
Они тогда уехали всего на неделю, больше не позволяли ни работа, ни деньги. Но та неделя была похожа на сказку. Сосны, тёплый воздух, деревянные домики, запах смолы и хвои. На фотографии они стояли рядом, прижавшись друг к другу. Паша загорелый, счастливый, с этой своей немного смущённой улыбкой. Она в лёгком платье, смеющаяся, с распущенными волосами. Тогда им казалось, что впереди вся жизнь, долгая, спокойная, наполненная такими же счастливыми днями.
Наташа протянула руку и коснулась пальцем края магнитика, словно хотела убедиться, что он настоящий. Но от этого стало только хуже. В горле защипало, глаза защипало, и слёзы потекли сами собой, не спрашивая разрешения.
Она прошла в комнату и опустилась на стул. На полке стоял семейный альбом. Наташа знала, что не надо его открывать. Знала и всё равно потянулась. Страницы шуршали слишком громко, как будто нарушали что-то святое.
Вот они снова там же, в «Сосновом бору». Паша держит её на руках, смеётся, кружит. Вот они сидят на скамейке, укрывшись одним пледом, и у неё на коленях кружка с чаем. Вот кадр, где он целует её в висок, а она зажмурилась от счастья.
Слёзы падали на фотографии, размывая изображения. Наташа торопливо вытерла лицо ладонью, но это не помогало. Чем больше она смотрела, тем сильнее накрывала боль.
— Как же мне теперь… — прошептала она в пустоту.
Вопрос повис в воздухе, не найдя ответа.
Как жить дальше… без него, без его шагов за спиной, без его привычки класть руку ей на плечо, когда она моет посуду. Без его смеха, без его упрямства, без его «Нат, ну чего ты». Всё, что раньше казалось мелочами, теперь обретало огромный вес.
Наташа закрыла альбом и прижала его к груди, словно это могло вернуть Пашу, сохранить его рядом хотя бы так. Потом медленно поднялась и прошлась по дому. Каждый предмет отзывался воспоминанием. Вот стол, за которым они пили чай вечерами. Вот диван, где Паша засыпал под телевизор, не досмотрев фильм. Вот окно, через которое он однажды смотрел на первый снег и говорил, что зима в этом году будет настоящей.
Она вдруг подумала о Фаине Григорьевне. О том, что теперь их объединяет одно горе. Потеря. Сын и муж — это ведь не соперничество, не повод для вражды. Это одна боль на двоих. Наташа поймала себя на мысли, что, возможно, им действительно нужно держаться вместе. Так будет легче. Вдвоём, рядом переживать всё это, поддерживать друг друга.
Но тут же внутри поднялся страх.
А выдержит ли она? Сможет ли каждый день видеть свекровь, слышать её вздохи, её разговоры с соседками, её взгляды, в которых, может быть, всегда будет прятаться обвинение? И люди… Посёлок маленький, здесь ничего не скрыть. Уже сейчас, наверное, шушукаются за спиной. Уже сделали выводы.
«Это та самая, что мужа в гололёд отправила…»
«Городская…»
«Деньги ей нужны были…»
Наташа опустилась на кровать и закрыла лицо руками.
— Господи, — вырвалось у неё, — за что?
Она включила телевизор, надеясь хоть как-то отвлечься, заглушить мысли. Экран вспыхнул яркими красками, кто-то громко смеялся, мелькали чужие лица. Это было невыносимо. Наташа тут же выключила его. Весёлые голоса казались кощунством в этом доме, где ещё витал Пашин запах, его присутствие.
Она легла, не раздеваясь, поверх покрывала, закрыла глаза. Но покой не пришёл. Стоило только сомкнуть веки, как Паша тут же оказывался рядом. Ей казалось, что он сидит на краю кровати, как раньше, когда она не могла уснуть. Она почти слышала его дыхание, спокойное, ровное. Почти чувствовала, как он касается её руки, слегка сжимает пальцы.
Наташа резко открыла глаза. Комната была пуста.
Сердце колотилось так сильно, что стало страшно. Она села, прижала ладонь к груди, пытаясь успокоиться. Но куда ни посмотри, везде был он. И от этого хотелось кричать, бежать, исчезнуть.
Куда идти? Куда бежать?
Уехать к маме, значит признать поражение, оставить дом, который они строили вместе. Остаться здесь, значит каждый день заново проживать утрату, сталкиваться с чужими взглядами и словами. Мысли путались, не находя выхода. Наташа чувствовала себя загнанной в угол, маленькой и беспомощной, как ребёнок, потерявшийся в толпе.
За окном начинало смеркаться. Сумерки ложились на посёлок, делая его ещё тише, ещё холоднее. Наташа подошла к окну, прижалась лбом к стеклу. Там, в темноте, загорались редкие огоньки в домах. У кого-то жизнь продолжалась. У кого-то сегодня был обычный вечер. А у неё… пустота.
Она вздохнула и медленно выпрямилась.
Наташа вышла на улицу уже в сумерках. Дом давил тишиной, воспоминаниями, и ей вдруг стало трудно дышать, словно стены сдвигались. Она накинула платок, не застёгивая пальто, и шагнула во двор, надеясь, что холодный воздух немного остудит голову. Ветер был слабый, сырой, он тянул с полей, шевеля голые ветки яблонь. Наташа сделала несколько шагов по дорожке и вдруг остановилась.
Запах. Он был резкий, тревожный, не тот привычный дымок из печных труб, к которому здесь все давно привыкли, а густой, едкий. Сначала Наташе показалось, что это от соседки напротив: зима близко, все топят, бывает. Но ветер тянул дым с другой стороны, от дома Семёновых, от Нины, соседки Фаины Григорьевны.
Наташа подняла голову и увидела, как из окна вырвался тёмный клуб дыма. Он поднялся вверх, расплылся, снова потянуло гарью. Сердце ухнуло куда-то вниз.
— Господи… — прошептала она.
Дом Фаины Григорьевны стоял совсем рядом. Если огонь разойдётся, если перекинется, может сгореть и он. Мысли мелькнули быстро, отрывочно, но одна была ясной: нельзя терять ни секунды.
Наташа опрометью кинулась к дому Семёновых. Дверь была не заперта, Нина никогда её не закрывала. Наташа толкнула дверь, и сразу же навстречу ударило пламя. Жар был такой, что на мгновение перехватило дыхание. Она отшатнулась, но тут же вспомнила: ребёнок. У Нины был двухлетний сын.
Наташа ясно увидела его перед глазами, пухлого, светловолосого, с серьёзными глазами. Она помнила, как Паша ездил за Ниной в роддом, как возвращался потом и рассказывал, что мальчишка крепкий, орал всю дорогу. Нина родила в девках, мужика у неё не было, и весь посёлок это обсуждал, не стесняясь. Но сейчас это не имело никакого значения.
— Господи, только бы успеть… — шептала Наташа.
Она замотала лицо шарфом, насколько могла, и шагнула внутрь. Дым резал глаза, обжигал горло, в груди сразу запершило. В доме было полутемно, языки пламени плясали у печи, трещали доски. Наташа закашлялась, но заставила себя идти дальше.
— Малыш… — вздохнула она, почти на ощупь двигаясь по комнате. — Где ты…
Каждый шаг давался с трудом. Голова закружилась, в ушах зашумело. Наташа боялась остановиться, знала, если упадет, тогда может не подняться. Она заглянула в одну комнату — пусто. В другой было ещё больше дыма. Наташа почти ничего не видела, но услышала слабый, сиплый звук, не крик, а скорее всхлип.
— Здесь… — прошептала она и рванулась вперёд.
Мальчик лежал на кровати, укутанный одеялом. Лицо его было серым, губы посинели. Он почти не дышал. Страх ударил так сильно, что на мгновение у Наташи подкосились ноги.
— Тише, тише… — говорила она, хотя не знала, слышит ли он.
Она схватила ребёнка, не разбирая, во что он одет, прижала к себе и развернулась к выходу. Дорога назад показалась бесконечной. Дым стал ещё гуще, ноги путались, в глазах темнело. Наташа шла почти на ощупь, спотыкаясь, но не останавливаясь ни на секунду.
Когда она выскочила на улицу, воздух показался ледяным, но спасительным. Наташа сделала ещё несколько шагов и рухнула прямо у крыльца, всё ещё прижимая мальчика к груди.
Дальше всё происходило как будто не с ней.
Кто-то закричал. Кто-то подбежал. Кто-то выхватил ребёнка из её рук. Наташа слышала обрывки голосов, но слова не складывались в смысл. Мир плыл, рассыпался на куски.
— Скорую!
— Ребёнок живой?
— Воды, быстрее!
Наташа попыталась что-то сказать, но язык не слушался. Последнее, что она увидела, темное небо над головой и лица людей, склонившихся над ней. Потом всё погасло.
Очнулась она только в больнице. Сознание возвращалось медленно, тяжело, будто она выплывала из глубины. Сначала был звук, словно приглушённый, далёкий. Потом свет, резавший глаза. Наташа застонала и попыталась пошевелиться, но тело не слушалось.
— Тише, тише… — услышала она знакомый голос.
Она открыла глаза и увидела Фаину Григорьевну. Та сидела рядом с кроватью, держала Наташу за руку. Лицо её было осунувшимся, глаза красные, но смотрела она внимательно, тревожно.
— Очнулась… — вздохнула Фаина Григорьевна. — Слава Богу.
Наташа попыталась вспомнить, что произошло. Дым, огонь, ребёнок…
— Мальчик… — прошептала она. — Он…
— Жив, живой, — быстро сказала Фаина Григорьевна. — Ты его спасла. Если бы не ты…
Она замолчала, поджала губы. Потом вдруг крепче сжала Наташину руку.
— Я всю ночь тут просидела, — добавила она тихо.
Наташа удивлённо посмотрела на неё. Фаина Григорьевна отвела взгляд, будто смутилась.
— Всем говорю… — продолжила она, — какая у меня невестка смелая. Жизнь спасла и малышу, и… — она замялась, — и мне почти. Вовремя пожар потушили, а то и мой дом бы занялся огнем.
В палату заглядывали медсёстры, врач. Кто-то здоровался, кто-то смотрел с уважением. Наташа лежала и не могла поверить, что всё это про неё. Она чувствовала страшную усталость, пустоту, но где-то глубоко внутри было и странное облегчение: она успела.
Пришёл доктор, мужчина лет сорока, спокойный, с уставшим лицом. Он посмотрел на бумаги, потом на Наташу и улыбнулся.
— Ну что ж, Наталья, — сказал он, — в целом всё у вас в порядке.
— А… — Наташа запнулась. — Я… от дыма?
Доктор покачал головой.
— Не совсем. Да, надышались, конечно. Но обморок у вас был не от этого.
Наташа и Фаина Григорьевна переглянулись.
— А от чего? — осторожно спросила свекровь.
Доктор сделал паузу, будто подбирая слова.
— От перестройки организма, — сказал он наконец. — Вы будете мамой.
Слова повисли в воздухе.
Наташа смотрела на врача, не понимая, не веря.
— Как… — прошептала она.
— Беременность, — подтвердил он. — Ранний срок. С малышом всё в порядке.
Фаина Григорьевна сначала побледнела, потом резко подалась вперёд и обняла Наташу, прижав к себе.
— Господи… — шептала она. — Господи, спасибо…
Она плакала, не скрываясь, слёзы капали Наташе на плечо.
— Прости меня, Наташенька… — вдруг сказала она. — Прости, дура старая… Я не со зла… Это же сын… Боль моя…
Наташа молчала. Внутри всё перевернулось. Ребёнок. Пашин ребёнок. Продолжение его жизни, его любви. Боль от потери никуда не делась, но рядом с ней вдруг появилось что-то новое, хрупкое, но живое.
— У меня будет внук… или внучка… — продолжала Фаина Григорьевна, всё ещё обнимая её. — Частичка Паши…
Наташа закрыла глаза. Слёзы текли по щекам, но теперь в них было не только горе. Где-то в глубине, сквозь боль и усталость, пробивался свет. Жизнь, несмотря ни на что, продолжалась. И теперь у неё был смысл, ради которого стоило дышать, вставать, жить дальше.
