При первой встрече Маша приняла её за пожилую. Сестра ввела её в палату – блеклую, ничем не приметную женщину, и указала на свободную койку.
— Располагайтесь!
Все оживились, скрипнули сетки кроватей – какое-никакое событие, новый человек в их рядах. От этой томящей жары и дремы можно с ума сойти.
— Ну что вы, бабоньки? Полёживаем? — голосом, как бы приглашающим к шутке, сказала женщина, озорновато усмехаясь неяркими, утомленными глазами. — Ты себе валяйся, работать не надо, харчи вполне себе сносные и больничный оплачивается. Чем не отдых?
— Матвеева! – донеслось снизу из распахнутых окон. Кричали в саду.
— Меня! — радуется женщина и спешит к окну. «Значит, это и есть Матвеева?» — поняла Маша. К ней самой никто не приходил – парня она бросила, посчитала недостойным, а родители жили далеко. По нескольку раз в день они слышали эту фамилию и завидовали: опять к Матвеевой! Так и появилась у них в палате Тамара. Быстро познакомились. Тамара была ткачихой. Привезли ее с грыжей, операция прошла хорошо, и теперь, хотя Тамара только что расхваливала больничное житье, ей никак не улыбается здесь задерживаться: обязательно к первому сентября надо домой — отправлять детей в школу. Их у нее трое.
— Муж у меня хороший, — как бы вскользь говорит Тамара, — моложе меня. Второй уже.
Скоро выяснилось, что Тамара вовсе не пожилая, ей пятьдесят. И если приглядеться, совсем не невзрачная. Только худая и бледная очень. Лицо ее освещает спокойная, шутливая усмешка. Из-за этой усмешки да из-за грубоватой бойкости женщины часто, глядя на нее, покачивали головами: — «Ой, Томка! Озорная, видать, бабенка».
А однажды Маша и все пациенты сделали удивительное открытие: Тамара, оказывается, бывает красива. Это случилось как-то под вечер, после обхода, когда она заговорила о своём первом муже. Видно, наступил тот особый, редкий час, когда люди становятся щедро откровенными. Это часто бывает в дальних поездах или вот так, в больнице. Удивительно изменилось тогда Тамарино лицо: озорную ухмылку сменила какая-то задумчивая, мечтательная улыбка, и неожиданно открылось, что лицо это очень женственно и красиво.
— Первого-то своего я люби-и-ла,- говорит она убежденно и благодарно, с упором на это «любила». И как-то сразу у Маши насторожилось сердце, поняла, что речь идет о настоящем, большом, сокровенном. И еще проскользнуло сожаление, потому что в этом подчеркнутом распевном «люби-и-ла» улавливается, что второго мужа она, видимо, не любит, а если и любит, то иначе, меньше; словом, жизнь повернулась так, что мечта уступила место обыденному.
— Мы с ним сызмальства друг друга знали, — продолжала Тамара неспешно, вполголоса. В пaлате тихо. Кто откладывает мобильный, кто придвигается к краю матраца.
— Дома наши рядом стояли, — задумчиво растекался Тамарин голос, — как мелкими были, зимой на речке, не ледке, бывало, пропадаем до черноты. Никита с теткой жил, матери рано не стало, а отца он и не знал. Летом за грибами да ягодами ватагой ходили. С Никитушкой нам всегда по пути домой, соседи ведь, как родня. А любовь наша пошла с божьей коровки. — Тамара рассмеялась хрипловатым и все-таки нежным смехом.
— В огородах картошку мы убирали, они у нас у реки были, дополнительные. Ну, полдничаем, под березкой сидим. Вдруг Никита меня за руку взял, я бутылку с лимонадом до рта не донесла. «Томка, — говорит, — у тебя по волосам божья коровка ползет!» «Ну и сними,- отвечаю ему лениво. А он смотрит не на волосы, а мне в глаза . «Красивая,- говорит,- какая божья коровка! Тома, да у тебя и глаза, как божьи коровки, с крапинками» А сам все глядит на меня и вдруг скраснел. Чего это, думаю, он скраснел? И тоже внимательно так глянула ему в глаза… И как потонула. Глаза чистые, глубокие, как те лесные озерца, отстоявшиеся после дождя, в которых солнце отражается. Прожили рядом столько лет, а впервые глаза его увидела. И чувствую, словно крапивой меня по лицу хлестанули, вся враз вспыхнула. Ну, оба мы враз глаза и опустили. А все кругом, родители и сестры с братьями, гудят-разговаривают, будто ничего и не случилось. И вдруг рассмеялся кто-то, за ним все разом захохотали. Надо мной, оказывается: я пустую бутылку но рту поднесла несколько раз и не заметила.
С этого и пошло. Повернуло меня к нему, как подсолнух к солнцу. Ему в армию идти скоро, а мы уж фактически муж и жена. Дождалась я его и мы с перепугу вылетели из родительского гнезда, да сюда, к тетке моей в город, и прикатили. Я на ткачиху училась и пошла и на эту самую нашу фабрику работать, а Никитушка тоже, на завод слесарить. Здесь и зарегистрировались. Жили, как в сказке. Ну, это, конечно, теперь, издали, кажется. А тогда жили, как все. То гладко, то с ухабами. Надо же с чего-то начинать? Поднакопили мы и купили комнату. Стали ещё копить, чтобы на квартиру уже разменяться. Детей очень хотели оба, но думали, что вот сейчас-сейчас, только квартиру себе купим, хоть в ипотеку. На ноги встанем чуток… Через пять лет купили в кредит. Никита сказал: «Как же мы, Тома, будем вытягивать и с дитём, и с ипотекой? У меня идея есть.» Решил он вахтой на Севере год поработать, очень хорошие предложили деньги. А мне так не хотелось его отпускать, уговаривала, но нет – уперся. Я мужчина, я должен обеспечить тебе достойную жизнь, говорит. Глянула я уже на вокзале на своего Никитушку, а он стоит, словно пастушонок, в поясе тоненький, беленький. Ну, совсем как мальчик. Заревела я, и он тоже. По плечам меня гладит… «Не надо, — говорит, — я быстро вернусь».
Через полгода на той стройке придавило его – с крана сорвалась плита. Выплатили мне компенсацию, ипотеку я погасила.
Говорят, жена – мужняя половина. А он моей половиной был. И с тех пор половину меня будто убили, как полумертвая стала. Снаружи не видно — шучу даже, а все равно полумертвая. Как-то ночью села я на постели, луна в окошко светила, оглядела свою квартиру в тридцать два метра. Она при луне-то еще большей мне показалась . А сижу-то я в ней одна, сама себе лишняя, никому на свете не нужная. Мать моя от рака сгорела, следом за ней и отец – то ли стресс, то ли чё… Да и возраст, я ж у них поздняя, последыш. И подумала я тогда: что же, Томка, помирать будем! И тут же другая мысль: умру я, и все со мной умрет, будто и не было. И Никита умрет, потому что живет он теперь только в моей памяти. Нет, буду жить! Заведу себе сыночка, назову Никиткой… И будем мы с ним жить, как другие живут.
Решить-то легко, а как выполнить? От кого попало тоже не хочется. Включила я свет, в зеркало примерилась внимательно так, мужским вроде бы глазом: глядит на меня тетка не старая и не молодая, глаза потухшие, худющая. И ничего-то в ней нет, что мужикам нравится. Никогда я не была красавицей, это только Никита во мне красоту развидел. Да и отвыкла я, ни на кого столько лет не глядела. Они на меня тоже давно глядеть перестали. Да и что они после моего Никитки… И все-таки обновила косметику, даже раз сходила в бар, где у нас любят знакомиться. А все молодые кружатся и посматривают только на молоденьких ягодок. С подругой моей завели знакомство, а я весь вечер просидела там невидимкой, только стыда набралась. Ведь вот, поди ж ты, на работе, с друзьями, я бойкая, все слова нужные у меня под рукой, а в таком деле робкая совсем, непривычная. В бары и кафе я больше не ходила, однако решения своего не отменила.
А тут неподалеку старички одни квартиранта пустили. Моложе меня мужчина, только нелюдимый какой-то, сумрачный. У него, оказывается, своя беда: жена загуляла. Любил он ее очень, но как узнал, что другой у нее появился, ушел. Подал на развод. Ну, суд развел их, конечно. Остался гол, как сокол. Дал он мне как-то бельишко постирать, у него машинки стиральной не было. Через день пришел он за ним. Раз пришел, два пришел. Ну, на меня, может, он так и не взглянул бы, да одиночество нас сосватало. Забеременела я. И такое меня счастье охватило! Сказала Володе:
— Жду ребенка.
Он против меня за столом как раз сидел, в стакане ложечкой позвякивал. Скучно так спросил:
— Ну и что?
Будто речь о самой до него не касаемой малости идет. Зло меня взяло.
— А то, — говорю, — мой дружочек Володенька, что мы теперь с сыном нашим в вас не нуждаемся. До свиданьица!
Он глянул на меня оторопело, поднялся.
— И Bcё?! — спрашивает.
И Всё!
После на улице встречались, ни здравствуй, ни до свидания…
В другой ситуации Маша наверняка бы фыркнула – ну что за женщина без интересов? Зачем ей вообще ребенок? Зачем они нужны вообще эти дети? Ну помер один мужик и что теперь? Неужели может быть настолько пустой и никчемной жизнь, что её больше нечем заполнить?
Но тут она, затаившись, молчала. Она будто смотрела душевный фильм и ждала хорошей развязки. И хотелось, чтобы в жизни Тамары наступило счастье. Было что-то в этой женщине настоящее, не испорченное временем, те ценности, на которых еще держатся страны и мир: она ценила такое простое, обыденное, но главное в своем предназначении. И это не была возможность побывать на заграничном курорте и фотографии оттуда со смузи в руке, и не дорогущая фирменная сумка, и не укол красоты, и не всё то, что нам активно навешивает современность под видом счастья… Тамара хотела самого обыкновенного – детей, семью, простой и размеренной жизни. Это теперь не модно.
— Родила я. Только не Никитушку, а близнецов – Катюшку с Каринкой. Это они под окном каждый день меня кличут, по очереди. А тогда заплакала даже, как сказали, что девочки. Но это только в первую минуту было. Потом страшно стало: как выращу? Ведь подумать только: сразу двое, ответственность-то какая! Раньше думала, что никакого мужика мне не надо, а теперь другие думки пошли: мне не надо, а девчонкам то отец нужен . Эх, думаю, эгоистка ты, Томка, зачем детей заводила, о себе только думала, подлая.
И стала я, пока в роддоме была, о Володе загадывать: а может, все же придет на детей взглянуть? Ох, и тошно ж мне тогда было! Вроде бы я и Никите изменила, и с девчонками в ловушке оказалась. Выписали меня. И вот — стук в дверь. Является. Под вечер дело было. Мрачный, как всегда. Стоит, кепку мнет, спрашивает:
— Ну, с чем тебя поздравить?
У меня сердце упало. Чужой он, чужой и есть.
— Ни с чем,- говорю,- а с кем!
— Мальчонка, значит, у тебя не получился, — говорит, и — чудо!- что-то наподобие улыбки на лице засветилось.
Подошел к кровати. А Катька с Каринкой, помню, накормленные спали, посапывали. Чистенько я их держала: личики розовые, что два шаповника-цветка. И вдруг он спокойненько так, по-свойски, словно сто раз до того говаривал, зовет меня:
— Мать, а мать!
И будто в ставни кто стукнул — раскрылось мое сердце.
— Чего? — спрашиваю. Хотела погрубее, а получилось шепотом. И он мне шепотом:
— Вроде на меня похожи, а?
Постояли мы над кроватью, ни о чем не договаривались, но на другой день он пришел уже с узелком. И стала у меня семья. Ни о какой любви промеж нас ни одного слова не было. Я, правда, по-бабьи стала раз выпытывать:
— Ты Светку еще любишь?
— Чудная ты, Томка, — отвечает,- как я могу ее любить, если она любовь мою ногой, как плевок, растерла?
Больше я не спрашивала. Так и стали жить. Через шесть годиков появился наконец Никитка, в сорок лет я его родила. Решили мы зарегистрироваться. А до этого не хотела я. Из-за Никиты, первого. Пришли в загс. Только вошли, а там парень с девушкой. Только увидела я его белую голову и тонкий стан – Никитой на меня дохнуло. Показалось, что он это. И все вдруг от меня отодвинулось, хочу уйти и всё, но сдержалась . Спросила меня регистраторша:
— Вы какую фамилию берёте, новую?
— Эту оставим… старую, — говорю.
Так и есть у нас в семье, все Гончаровы, а я одна Матвеева, по Никите.
Тамара примолкла, молчали и все пациентки.
— Ну, а что Володя сказал тебе на это? — спросила ее соседка по койке.
— Ничего. И тогда и потом — ничего. Только один раз. Он сфотографировался в ателье с дочками, очень уж они просили. А куда фотку деть, я не знала. Дети требовали повесить на стену, где все семейные фото вывешивала. На той стене и наша с Никитой фотография была, свадебная. Ну, я и повесила Володин портрет рядом с ней. Вот тогда Володя единственный раз и сказал мне:
— Тома, я знаю, ты мужа своего первого любишь до сих пор. Я это понимаю и ничего тебе не говорю: сам его уважаю, он для тебя старался. А только нехорошо, что мы все рядышком здесь, при тебе как бы оба. Убери, — говорит,- или с ним фотографию, или ту, где я.
Я его поняла и нашу с Никитой фотографию в комод спрятала.
Маша спросила: — Ну, а теперь любишь ты его?
Тамара оттолкнулась от них на миг замкнувшимся, непреклонным взглядом.
— Я же сказала: первого мужа любила … А это совсем другое — семья, дети…
— А он тебя?
— И для него , думаю, тоже — семья, дети…
Назавтра было воскресенье, день посещений. Юная медсестра то и дело совала в дверь свое добродушное, еще не долепленное временем личико и провозглашала с забавным бесстрастием:
— Матвеева, к вам пришли!
Сначала к Тамаре пришла подруга с работы, принесла внушительный торт от сотрудников.
— Это что же делается! — запричитала она с порога. — Мы там работаем, а она, понимаешь, тут жиры наращивает! Когда выпишут-то, Том? Скукотища без тебя зеленая!
Потом, как ежонок из мультфильма, снятого по методу ускоренной съемки, забежал Никитушка – уж до того торопился! Из сада хором и порознь вызывали его дружки. Он наспех рассказал самое главное: как вчера в лесу он поймал змею. Тома отдала Никитушке коробку с тортом. Все возмутились:
— Как это ему одному?!
— Пусть. Он маленький. Девки его, небось, там обижают без меня.
Ну да, такого обидишь…
Никитушку сменила Катя, передала варенье от соседки.
— Мам, ты ешь все, что дают там у вас, — заботливо говорила она, -поправляйся, мам, слышишь?
Потом прибежала Каринка, раскидала уйму веселых слов. Было впечатление, будто западали на пол яркие, легкие бусинки. А Володя не пришел: он чинил обвалившийся погреб, объяснила Тамара. У них погреб был свой личный, за домом. А скоро картошку на даче выкапывать.
Через несколько дней Тамара выписалась. Маша вместе с остальными стояла у окон, чтобы помахать ей на прощание. На скамейке возле клумбы, в позе нетерпеливого ожидания, сидели две одинаковые девушки: Катя и Карина. А чуть поодаль стоял коренастый мужчина в рабочей одежде и, сильно затягиваясь, курил. Видно, забежал в обеденный перерыв.
— Тамара, пока! До свидания, Тома! – закричали из окон новые знакомки. Вся семья стала для них по-своему близкой.
Тамара весело помахала им, обернувшись. Мужчина спокойно встретил их любопытные взгляды и также спокойно отвел неулыбчивые глаза. Маша представляла себе Володю моложе, а оказалось, лицо его было порядком иссечено глубокими морщинами. Густые, сросшиеся брови придавали чертам суровость. Угадывался человек немногословный, нещедрый на улыбки и шутки. Женщины стали перекликаться с девчонками — он даже взглядом не принял участия в этих переговорах. И вдруг Маша изумилась: не прошло и минуты, как перед ней стоял как бы совсем другой человек.
Застенчивая, медленная улыбка тронула губы, он нахмурился, силясь побороть ее, и шагнул навстречу Тамаре. Остановился, переминаясь с ноги на ногу, а на лице все яснее проступало это ровное единоборство улыбки и нахмуренных бровей: чем суровее хмурились брови, тем неудержимее становилась улыбка. Девочки подскочили к матери. Тома на ходу, тоже заливаясь улыбкой, скользнула рукой по Катиной косе, грубовато-шутливо ткнула в живот Каринку, посмотрела по сторонам, видимо, отыскивая Никитку, и вот уже все четверо образовали маленьким кружок и заговорили разом.
Среди восклицаний и говора девочек Маша разобрала два голоса: глуховатый мужской: «Ну, мать, совести в тебе нет: совсем забыла семью!» и почти одновременно ставший вдруг напевным Тамарин голос: «Оте-е-ец ты наш!»
С каким-то снисходительным и добрым пониманием она похлопала мужа по плечу.
— А небритый, а заросший!..
— Да понимаешь, мать…
И они пошли, все четверо, к воротам. А Машу вдруг осенило: да ведь это ж любовь! Вспомнились слова Тамары: «Первого-то своего я люби-и-ла!» и еще: «А это совсем другое — семья, дети…» Догнать ее, что ли, отозвать, раскрыть глаза? Это же любовь и есть! Другая – и та же. Вернее, щедро приютившая ту, первую.
«Да что это я? Ведь она всё знает сама, эта Тамара. Мне бы со своей личной жизнью разобраться, найти и уберечь настоящее, не растоптать своими же ногами…»
