Дождь стучал по подоконнику её маленькой комнаты ровно, монотонно, будто отсчитывал секунды, из которых теперь складывалась её жизнь. Тамара Васильевна сидела на краю кровати, поджав под себя ноги, и смотрела на тёмный прямоугольник окна. За ним мерцали расплывчатые огни чужого, большого города, в который она переехала два года назад. Переехала, как тогда казалось, навстречу спокойной старости в кругу семьи. Теперь же она чувствовала себя так, будто тихо и незаметно растворилась, как кусочек сахара в слишком крепком, горьком чае.
Она вздохнула, и её рука сама потянулась к старой шкатулке, стоявшей на тумбочке. В ней не было драгоценностей. Там лежали билеты в театр из её родного городка, несколько выцветших фотографий, где она молодая, с мужем Володей на фоне ещё не старой яблони, и увесистая пачка медицинских карточек и рецептов. Она достала верхнюю, свежую. «Гипертоническая болезнь. Атеросклероз». Целый веер назначений. Тамара Васильевна положила карточку назад и прикрыла крышку. Лекарства. Они были одной из тех веских причин, по которым она согласилась.
Тогда, в её старой «однушке» в пятиэтажке без лифта, после второго обморока на кухне, дочь Лена говорила с ней по телефону голосом, в котором смешивались страх, раздражение и решимость.
— Мама, я больше не могу! Ты представляешь, что будет, если ты упадёшь, когда никого нет? Лежить будешь сутками? Хватит! Собирай вещи. Продаём квартиру и переезжаешь к нам. У нас есть место. Всё, точка.
— Леночка, родная, я не могу просто так всё бросить… — пробовала было возразить Тамара Васильевна, бессознательно поглаживая рукой потёртую обивку своего дивана, знакомую до каждой выпуклости пружины.
— Можешь! — голос Лены стал твёрже. — Ты мне жизнь сокращаешь этими нервами. У Вовки (так она звала мужа, Владимира) как раз премия была, мы детскую переделаем, там кладовка есть, её расширим, получится комнатка. Тебе же лучше будет! И внук рядом, Сашенька. Ты его только по видеосвязи видишь.
Упоминание внука Саши всегда было самым сильным аргументом. Сердце Тамары Васильевны сжималось от нежности и той особой, щемящей боли разлуки. Она сдалась.
Переезд был похож на стихийное бедствие, которое организовала Лена с железной эффективностью. Она примчалась на выходные, и за два дня её жизни, выстроенной за шестьдесят лет, не осталось и следа. Книги — в коробки. Посуда — в коробки. Старый сервиз, который дарили на свадьбу и который никогда не использовался, — в коробки. «Мама, зачем тебе это? Места нет!» — «Ну, Леночка, может, оставим?» — «Нет. Продадим на сайте». И продали.
Самым тяжёлым был вопрос с квартирой. Сидеть в пустой, платя коммуналку, было непозволительной роскошью. Сдавать незнакомцам — страшно, история с соседкой снизу, которую квартиранты обманули на крупную сумму, была у всех на слуху.
— Продаём, — без колебаний заявила Лена за кухонным столом, попивая чай из маминой любимой кружки, которую уже положила в коробку «забрать с собой». — Деньги разделим. Часть тебе, часть нам. Нам как раз ипотеку досрочно погасить, проценты бешеные. А тебе лучше — деньги на счёте будут лежать, про запас. В любой момент доступны.
Тамара Васильевна молча кивала. Её мир рушился, но дочь говорила так уверенно, так по-деловому, что казалось — это и есть единственно правильный путь. Ей было страшно, но страх остаться одной и упасть в беспомощности был сильнее.
Квартиру продали быстро, по цене чуть ниже рыночной, но Лена торопилась. Деньги, как и обещала, разделили. Но вот «часть тебе, часть нам» на практике оказалось сложнее. Сразу после продажи понадобились средства на ремонт той самой кладовки в ленинской двушке. Потом выяснилось, что для досрочного погашения ипотеки нужно заплатить больше, чем планировали.
— Мам, ты не переживай, — говорила Лена, уже в новой квартире, пахнущей свежей краской и чужим бытом. — Это всё твои же деньги, они в семье остаются. Мы же теперь одна семья. Ты нам помогаешь, мы тебе. Ипотека — это наша общая яма, чем быстрее вылезем, тем лучше всем, в том числе и тебе. Ты же тут живёшь.
Тамара Васильевна снова кивала. Она жила. В комнате, которая действительно была чуть больше кладовки. Окно выходило во двор-колодец, солнце заглядывало сюда лишь на пару часов в полдень. Её старый диван, книжный шкаф и тумбочка с трудом втиснулись сюда, сделав пространство проходным. Но она старалась не думать об этом. Внук Сашенька бегал к ней по вечерам, показывал рисунки. Она готовила на всю семью, потому что Лена с Владимиром возвращались поздно. Она забирала Сашу из садика. Она чувствовала себя нужной. Первое время это даже окрыляло.
Про пенсию тогда не говорили. В первый же месяц, когда на новооформленную карту пришла первая смс-ка о зачислении, Тамара Васильевна сама, от чистого сердца, подошла к дочери.
— Лен, вот пенсия пришла. Бери, — сказала она, протягивая карту. — Я тут у вас, на всём готовом. Пусть это в общий котёл идёт.
Лена, стоя у плиты с половником в руке, нахмурилась.
— Мам, что ты! Не надо. Оставляй себе.
— Нет, нет, я хочу. Чтобы не быть обузой. Ты потом мне на мелкие расходы что-то дашь, если что.
Лена помолчала, помешала суп.
— Ну, если ты настаиваешь… Ладно. Давай так: ты отдаёшь карту, а я уже сама распределю. У нас тут общий бюджет, всё равно я за всё плачу: коммуналка, садик, интернет, продукты. Так будет проще. А тебе я потом выдам на карманные расходы. Договорились?
— Договорились, — с облегчением сказала Тамара Васильевна. Ей понравилось слово «бюджет». Оно звучало солидно, по-взрослому. Она чувствовала, что вносит вклад.
В тот же день они пошли к банкомату. Лена быстрыми, привычными движениями набрала пин-код (Тамара Васильевна так и не запомнила его до конца) и сняла всю сумму до копейки. Она отсчитала пять хрустящих тысячных купюр и протянула матери.
— На, мам, пока на первые нужды. Остальное я пущу на самое необходимое.
Тамара Васильевна взяла деньги, сунула их в свою старую, потрёпанную кожаную сумочку. Пять тысяч. Это казалось много. Она купила себе новый флакончик духов «Красная Москва», который давно хотела, и пирожное «Картошка» для Саши. Остальное аккуратно сложила в шкатулку. Она чувствовала себя полноправной хозяйкой своей маленькой доли.
Но постепенно эта доля стала таять, как апрельский снег. Пять тысяч превратились в три. Потом в две. Потом в одну. «Мам, ну ты же сама видишь, всё дорожает, коммуналка за свет выросла в два раза, у Саши в саду доплата за кружок лепки». И Тамара Васильевна видела. Видела усталое лицо дочери, слышала, как Владимир ворчит про цены на бензин. Она молча кивала и забирала свою тысячу, чувствуя странный стыд — будто она выпрашивает милостыню, а не получает часть своего же.
Поворотным моментом стали сапоги. Старые, добротные, ещё волгоградские, они окончательно разошлись по шву после слякотной ноябрьской прогулки с Сашей. Подошва отклеилась, и внутрь залилась ледяная вода. Вечером Тамара Васильевна показала их Лене.
— Леночка, посмотри, совсем пришли в негодность. Надо бы новые купить. А то и простудиться недолго.
Лена, разбирая сумку после работы, взглянула на сапоги, потом на экран своего телефона, где мигало уведомление из банка.
— Мам, ты же знаешь, какая сейчас ситуация. До зарплаты ещё десять дней. Сейчас не сезон, осенние распродажи кончились, зимние ещё не начались. Денег впритык. Потерпи немного, ладно? Можно пока что-нибудь подстелить, пакетик… Ничего страшного.
«Ничего страшного»… Эти слова застряли где-то в горле. На следующий день Тамара Васильевна, протирая пыль в комнате Лены и Владимира, случайно увидела на экране незаблокированного компьютера открытую вкладку интернет-магазина. В корзине лежало нарядное бордовое платье и детские кроссовки известной марки. Сумма заказа была чуть меньше её месячной пенсии.
Она отшатнулась, будто обожглась. Ничего не сказала. Но внутри что-то надломилось. Это была не жадность, не зависть к платью. Это было острое, ясное понимание: её потребности, её «сапоги», стоят в этом семейном бюджете на самом последнем месте. После платьев, после кроссовок, после кредитов, после всего.
Тихая обида начала копиться, как вода в подвале после паводка. Она проявлялась в мелочах. Теперь, стоя в магазине, Тамара Васильевна подолгу разглядывала полки с творогом. Раньше она брала тот, что подороже и повкуснее. Теперь её рука тянулась к самому дешёвому, белёсому, в простой плёнке. «А вдруг Лена спросит, куда деньги делись?» — проносилось в голове. Она перестала покупать себе журналы «Здоровье», хотя выписывала их двадцать лет. Зачем? Потом опять придётся объяснять, зачем ей эти «бумажки».
Однажды в поликлинике, в бесконечной очереди к терапевту, она от скуки внимательно прочла смс от банка. Не просто «зачислено», а полную выписку. Потом, с помощью симпатичной молодой девушки в очках, которая сидела рядом, она зашла в мобильное приложение. Девушка, увидев её дрожащие руки, сама всё показала.
— Вот видите, бабушка, тут все операции. Зачисление пенсии. А вот списания…
Тамара Васильевна вгляделась. Рядом с ожидаемыми платежами за «ЖКХ» и «Супермаркет» стояли другие, куда более крупные суммы. «Автокредит». «Оплата мобильной связи» на номер Владимира. Платёжные системы с названиями интернет-магазинов. Один платёж был даже в зоомагазин, хотя у них не было ни собаки, ни кошки. Лена купила аквариумную рыбку Саше.
Всю дорогу домой в душном автобусе Тамара Васильевна молча смотрела в окно, но не видела ничего. В ушах стоял гул, будто от падающей воды. Её пенсия… её скромные двадцать одна тысяча семьсот рублей… они просто растворялись в этой жизни, становясь частью общего потока, из которого оплачивалось всё: и её хлеб, и лекарства, и платье Лены, и рыбка для Саши. Она была не членом семьи с правом голоса, а тихим, почти незаметным донором.
Дома, пока Лена готовила ужин, Тамара Васильевна, собрав всю храбрость, подошла к ней.
— Лен… Я сегодня в выписке случайно увидела… Автокредит вы с моей пенсии платите?
Лена резко обернулась, кастрюля в её руке звякнула о край плиты. Её лицо было усталым и сразу настороженным.
— Мама, мы же договаривались! Общий бюджет! Да, платим. А как ещё? У нас же всё общее. Ты же не на улице живёшь и не в интернате! Тебя кормят, одевают, по врачам возят, лекарства покупают! Это что, бесплатно, по-твоему?
— Я не о том… — попыталась возразить Тамара Васильевна, но голос её дрогнул. — Я просто… хотела понять…
— Понять что? — голос Лены стал выше, в нём зазвенели давно копившиеся нервы. — Что мы тебя обкрадываем? Да ты посмотри на себя! У тебя крыша над головой есть, горячий ужин каждый день, внук с тобой сидит! А если бы ты одна жила? На эти копейки? Ты бы уже давно в долгах утонула, с твоими-то таблетками!
Тамара Васильевна отступила на шаг, будто от удара. Фраза «лекарства покупают» обожгла, как уксус на рану. Да, покупали. Иногда. Основную массу дорогих препаратов она по-прежнему выкраивала из той самой «карманной» тысячи, отказывая себе во всём. Но спорить она не умела. Вся её жизнь была построена на принципе «лишь бы не ссориться». Она молча повернулась и ушла в свою комнату, прикрыв за собой дверь.
С того вечера что-то изменилось. Вернее, ничего не изменилось, но внутри всё перевернулось. Обида, тихая и глухая, поселилась в ней навсегда. Она стала замечать каждую фразу, каждый взгляд. «Пенсия вся в никуда уходит», «Если бы не твоя помощь, мы бы не вытянули», «Цены вообще кошмарные». И каждый раз, когда ей нужно было попросить денег даже на необходимые мелочи — на новые колготки, на расчёску, на подарок старой подруге на юбилей, — внутри всё сжималось в холодный комок. Она подходила, как просительница, и выслушивала минутную лекцию о дороговизне жизни, прежде чем получить свои же сто или двести рублей.
Особенно горько было с подругой юности, Верой. Та звонила из родного городка, приглашала на свой шестидесятилетний юбилей в небольшое кафе. «Приезжай, Тома, посидим, вспомним!» Тамара Васильевна робко спросила у Лены про две тысячи — на скромный подарок и на участие в застолье.
Лена долго молчала, перелистывая какие-то счета.
— Мам, ты в курсе, что на этой неделе я только за сад и коммуналку отдала почти пятнадцать? И за кружок рисования Саше. Денег нет. Совсем. Подождём до следующей пенсии, ладно? А на день рождения… Может, не ездить? Позвони, поздравь. Она поймёт.
Тамара Васильевна не стала спорить. Она позвонила Вере, соврала, что давление скачет, не может ехать. Вера в трубке вздохнула: «Понимаю, родная, береги себя». А Тамара Васильевна положила трубку и заплакала. Горько, бесшумно, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. Она плакала не о поездке. Она плакала о себе. О том, что в шестьдесят два года она не может распорядиться двумя тысячами рублей. О том, что она стала человеком, который должен спрашивать разрешения на всё. Даже на дружбу.
Она начала ловить себя на том, что ждёт день получения пенсии с каким-то болезненным, нервным нетерпением. Не потому что получит деньги, а потому что в этот день, с момента прихода смс и до похода к банкомату, у неё на несколько часов возникало призрачное, но сладкое чувство: вот оно, моё. Двадцать одна тысяча семьсот рублей. Существуют. Принадлежат ей. Потом они исчезали в недрах дочернего кошелька, и наступала обычная жизнь зависимости.
Однажды, после особенно унизительного эпизода с просьбой купить себе тёплые тапочки (Лена в ответ начала рассказывать про новый кредит Владимира на запчасти), Тамара Васильевна решилась на разговор. Не на спор, нет. На просьбу.
— Леночка, давай попробуем по-другому, — сказала она мягко, когда они мыли посуду вдвоём. — Пусть пенсия и дальше идёт в общий котёл, это правильно. Но оставляй мне, пожалуйста, не тысячу, а… ну, хотя бы пять. Пять тысяч. Чтобы я не чувствовала себя совсем уж… Чтобы я могла сама, не спрашивая, купить что-то себе необходимое. Мне же важно чувствовать, что я не совсем… бесправная.
Лена выключила воду и резко повернулась. Её лицо исказила обида.
— То есть как, мама? То есть мы тебя содержать не хотим, по-твоему? Тебе мало, что у тебя есть всё? Ты не представляешь, какие у нас траты! Каждый рубль на счету! А ты со своими пятью тысячами… Это же почти четверть пенсии! На что тебе столько? Чтобы в кафе ходить? Или ещё что? Мы тебя спасаем, мы тебя под крышу взяли, а ты ещё и условия ставишь! Неблагодарность!
Тамара Васильевна замолчала. Слово «неблагодарность» повисло в воздухе тяжёлым, ядовитым облаком. Она чувствовала себя виноватой. Ужасно виноватой. Ведь Лена права: крыша над головой есть, еда есть, внук рядом. Разве этого мало? Она, старая, больная, ещё и капризничает. После этого разговора она сжалась в комочек, стараясь быть как можно тише, незаметнее, меньше просить.
Но мысли не уходили. Она наблюдала за другими пенсионерками в автобусе, в поликлинике. Одни, такие же, как она, жили у детей и, казалось, смирились. Другие, бодрые, с сумками-тележками, ехали на рынок торговать зеленью с дачи. У них на лицах была усталость, но в глазах — самостоятельность. Они сами решали, на что потратить вырученные сто рублей.
Внутри у Тамары Васильевны шла своя, тихая война. Один голос, строгий и логичный, осуждал: «Сама виновата. Согласилась. Продала квартиру. Теперь терпи. Хочешь самостоятельности — снимай комнату и живи на эти копейки в одиночестве, глотая таблетки в страхе упасть». Другой голос, тихий, но настойчивый, спрашивал: «Неужели, прожив всю жизнь, подняв дочь, проработав тридцать пять лет на заводе, человек не имеет права в старости хотя бы на свой маленький, личный бюджет? Не на роскошь, а просто на право выбора? Хоть на свои тапочки?»
Так и жила, разрываясь между чувством вины и обидой, между страхом разрушить и без того хрупкий мир в семье и отчаянным желанием выпрямить спину.
Развязка наступила неожиданно и со стороны, откуда её никто не ждал.
Как-то раз Владимир, зять, вернулся домой раньше обычного. Он был не в духе, хмурый. Лена ещё задерживалась на работе. Тамара Васильевна как раз заканчивала гладить его рубашки. Владимир прошёл на кухню, открыл холодильник, постоял, глядя внутрь, потом резко захлопнул дверцу.
— Опять ничего нет! — пробурчал он себе под нос, но достаточно громко. — Деньги как вода…
Тамара Васильевна, стоя в дверях с утюгом в руке, невольно встряла.
— Вовочка, я могу сходить в магазин, если что нужно… У меня как раз… — она запнулась, — …ну, немного денег есть.
Владимир обернулся, посмотрел на неё странным, оценивающим взглядом. Потом махнул рукой.
— Да нет, ничего не надо. Просто… нервы. На работе завал. И эти вечные долги… — Он вздохнул и сел на стул, проводя рукой по лицу. — Ленка опять сегодня с утра говорила, что пенсия твоя вся ушла на коммуналку и на мою связь. Хотя я прекрасно знаю, что связь я вчера со своей карты оплатил.
Тамара Васильевна замерла. Утюг в её руке вдруг стал невыносимо тяжёлым.
— Как… оплатил?
— Да так. У меня премию небольшую дали, я и оплатил. А Ленка… — Он вдруг умолк, посмотрев на тёщу, и в его глазах мелькнуло что-то вроде догадки и неловкости. — Вы, наверное, не в курсе… Она вообще-то… ну, немного паникует на почве денег. Всё время кажется, что вот-вот всё рухнет. И старается всё контролировать. В том числе… — он кивнул в сторону комнаты Тамары Васильевны, — …и ваши финансы. Чтобы, не дай бог, вы не потратили что-то «не так».
В тишине кухни было слышно, как тикают часы.
— Я не жалуюсь, — тихо сказала Тамара Васильевна, опуская глаза. — Она же действительно обо мне заботится.
— Заботится, — Владимир произнёс это слово как-то отстранённо. — Да. Только эта забота… иногда душит. Меня вот тоже. Каждая копейка на счету, отчёт за каждую трату. Я-то ещё могу… А вы…
Он не договорил, но Тамара Васильевна поняла. Поняла, что она не одна такая в этой квартире. Что эта тотальная, тревожная экономия, это выжимание из каждой копейки пользы — это не столько жестокость Лены, сколько её собственная, выросшая до гигантских размеров тревога. Страх не справиться, страх долгов, страх бедности. И этот страх она пыталась контролировать, контролируя всё и всех вокруг, в том числе и мать.
В ту ночь Тамара Васильевна не спала. Мысли кружились, как осенние листья. Она видела Лену маленькой, видела, как та копила деньги на куклу, пересчитывая каждую монетку. Видела её студенткой, экономящей на обедах, чтобы купить маме на день рождения хороший шарф. Эта тревожная бережливость была в ней всегда. А теперь, с кредитами, ипотекой, ребёнком, она разрослась до размеров домашней тирании. Не злой, не корыстной, но от этого не менее тяжёлой.
И тогда Тамара Васильевна поняла, что молчание и смирение — не выход. Так можно просто исчезнуть. Нужен не скандал, а шаг. Маленький, но твёрдый шаг к себе самой.
На следующий день, в день пенсии, когда Лена, как обычно, взяла её карту и собралась выходить к банкомату, Тамара Васильевна остановила её.
— Леночка, подожди.
— Что, мам? Надо успеть, а то очередь.
— Я пойду сама.
Лена замерла с картой в руке, удивлённо подняв брови.
— Как сама? Ты же не помнишь пин.
— Я его записала. И научилась. С помощью той девушки в поликлинике. Я сама сниму. И принесу тебе… часть.
В воздухе повисло напряжение. Лена смотрела на мать, и в её глазах мелькали знакомые тени: тревога, недоверие, желание взять под контроль.
— Мама, зачем усложнять? Я же всё сделаю как надо.
— Я знаю, что сделаешь. Но я хочу сделать это сама. Пожалуйста.
Это было сказано тихо, но с такой неожиданной твёрдостью, что Лена отступила на шаг. Она молча протянула карту. Тамара Васильевна взяла её, надела пальто и вышла из квартиры. Сердце её колотилось, стуча в висках. Она шла к банкомату, чувствуя себя нелепо и смело одновременно, как подросток, впервые идущий на свидание.
Она всё сделала правильно. Вставила карту, набрала пин, дрожащими пальцами выбрала «Снятие наличных». И вот они, хрустящие, новые купюры, вылезли из щели. Двадцать одна тысяча семьсот рублей. Она взяла их, ощутив незнакомое, почти забытое чувство — вес своих денег в собственной руке.
Дома она разложила купюры на кухонном столе. Лена сидела напротив, молчаливая и настороженная. Владимир как раз пришёл с работы и замер в дверях, наблюдая.
— Вот, — сказала Тамара Васильевна, и голос её не дрогнул. — Пенсия. Я хочу предложить новый договор. Я оставляю себе пять тысяч. На мои личные расходы: на лекарства, которые не входят в льготы, на мелочи для себя, на подарки подругам, на мои тапочки. Без отчёта. Без вопросов. Остальное — шестнадцать тысяч семьсот — это мой вклад в общий бюджет. На коммуналку, на еду, на Сашу. И давайте мы с тобой, Лена, будем это обсуждать. Не как начальник и подчинённый, а как две взрослые женщины, которые живут вместе и вместе ведут хозяйство.
Она замолчала, боясь взглянуть на дочь. Тишина в кухне была оглушительной. Потом раздался шорох. Это Владимир, не говоря ни слова, подошёл к столу, взял пачку денег, отсчитал из «общей» части пять тысяч и положил их обратно перед Тамарой Васильевной.
— Считаю справедливым, — сказал он просто. — Тем более что свою связь я уже оплатил.
Лена сидела, глядя на деньги, на мать, на мужа. В её глазах стояли слёзы — не злости, а какого-то другого, сложного чувства. Страха, стыда, облегчения.
— Мама… — начала она, и голос её сорвался. — Я… я не хотела тебя…
— Я знаю, что не хотела, — мягко перебила её Тамара Васильевна. — Ты хотела как лучше. И спасибо тебе за заботу. Но мне, взрослому человеку, нужно немного свободы. Хотя бы в этом. Не в ущерб тебе. А вместе с тобой.
Лена закрыла лицо руками и тихо заплакала. Это были слёзы усталости, слёзы признания, что её контроль — это не сила, а слабость. Владимир положил руку ей на плечо.
С того дня всё не изменилось кардинально, но сдвинулось с мёртвой точки. Тамара Васильевна стала получать свои пять тысяч. Первое, что она купила, — не таблетки и не тапочки. Она купила красивый фарфоровый чайник, почти такой же, какой был у неё в старой квартире. Он стоял теперь на её тумбочке, и каждый раз, когда она наливала из него чай, она чувствовала — это её выбор. Её вещь. Купленная на её деньги.
Она купила себе тёплые, удобные сапоги на распродаже. И когда Лена увидела их, она не вздохнула, а просто сказала: «Хорошие, мам. Надёжные».
Иногда вечером они с Леной садились за стол с калькулятором и блокнотом. Обсуждали расходы. Тамара Васильевна предлагала, как можно сэкономить на продуктах без ущерба качеству, вспоминая рецепты дешёвых, но сытных блюд. Лена слушала, и в её глазах появлялось уважение, а не раздражение. Она начала видеть в матери не обузу, а союзницу, у которой есть свой опыт, своя мудрость.
Однажды Лена сама, без просьбы, принесла матери новый журнал «Здоровье». «Видела, ты раньше выписывала», — сказала она, немного смущаясь. Это был маленький, но такой важный жест.
Мир в семье не рухнул. Он стал другим. Более честным. Более взрослым. Тамара Васильевна по-прежнему жила в маленькой комнате, по-прежнему помогала по дому и сидела с внуком. Но теперь она не ждала день пенсии с тоской, а с лёгким, почти деловым интересом планировала, на что потратить свои пять тысяч. Иногда она откладывала часть, чтобы купить Саше неожиданный подарок просто так, не в день рождения. Иногда покупала Лене её любимые конфеты. А иногда просто шла в кафе, брала чашечку кофе и кусочек торта, садилась у окна и смотрела на улицу. Просто потому что могла. Потому что это было её решение. Её право.
Она снова чувствовала себя человеком. Не идеальной, не всем довольной, но — человеком, у которого есть своя территория, пусть и очень маленькая. Своя тысяча. Своё право выбора. И в этом, оказалось, и заключалось то самое спокойствие и достоинство, ради которых, как ей казалось два года назад, она и переезжала к дочери. Просто путь к ним оказался немного длиннее и сложнее, чем она думала. Но она его нашла.
