Слесарь ушёл, оставив на столе два новых ключа. Марина взяла один и сжала в кулаке. Металл впивался в ладонь.
За дверью стояли чемоданы Аллы. Виктор уже унёс свои вещи вниз. Алла курила на лестничной площадке и названивала матери. Голос срывался на визг.
— Мам, она просто спятила. Выгнала нас. Прямо сейчас. С вещами на лестницу.
Марина села на пол в прихожей. Руки тряслись. Она сделала это. Поменяла замок в собственной квартире.
Четыре дня назад она впервые открыла эту дверь своим ключом. Ключ дрожал так сильно, что она боялась уронить его.
Запах краски бил в нос. Пустая прихожая. Строительная плёнка на полу. Но это было её.
Марине было сорок два. Двадцать лет медсестрой в поликлинике на Первомайской. Пятнадцать лет съёмного жилья. Каждый месяц хозяевам, каждый месяц банку.
А теперь ключи.
Она прислонилась к стене и закрыла глаза.
Неужели теперь тишина будет моей?
— Марина, слушай внимательно.
Валентина Петровна звонила редко, но всегда по делу. Марина мыла плиту в старой съёмной квартире, готовилась к переезду.
— У Аллочки проблемы с жильём. Договор расторгли. Я приняла решение — они временно поживут в вашей новой квартире.
Марина уронила тряпку в ведро. Грязная вода плеснула на пол.
— Валентина Петровна, подождите. Какие они?
— Алла с Виктором. Ну конечно же с Виктором, они два года вместе. Месяц, может два. Пока не найдут что-то нормальное.
— Но мы сами через неделю переезжаем.
— Ну и переедете. Квартира двушка. Одну комнату им, другую себе. Вы же семья.
Марина села на табуретку. В горле встал ком.
— Это наша квартира. Мы ипотеку взяли.
— Марина, как ты не понимаешь. Кто первый взнос дал? Кто с документами помогал? Я. Так что не строй барыню. Семья есть семья.
— Мы деньги вернём. Мы договаривались.
— Вернёте, не вернёте. Я не о деньгах. Алла моя дочь. А ты как будто не родная.
Гудки.
Марина сидела с телефоном в руке и смотрела на мокрое пятно на полу. Тряпка плавала в ведре.
Она позвонила Павлу. Он был на работе, взял не сразу.
— Паш, твоя мать только что сказала, что заселяет Аллу в нашу квартиру.
— Ну да, мам звонила. Говорит, у Аллки проблемы с хозяйкой. Временно же.
— Нас никто не спросил.
— Марин, ну что ты. Алла моя сестра. Месяц поживут и съедут.
— Павел.
— Что Павел? Ты же знаешь, какая мама. Если откажем, она обидится. Потом хуже будет.
— А меня спросить?
— Я тебе звоню и спрашиваю. Ты против?
Марина молчала. Павел вздохнул.
— Вечером обсудим. Мне бежать надо.
Он повесил трубку.
Десять лет назад, после свадьбы, они праздновали первую съёмную квартиру на Щёлковской. Тридцать квадратов, обшарпанные обои, унитаз тёк. Но радовались. Марина перешла в новую поликлинику, Павел получил повышение до старшего менеджера.
Валентина Петровна приехала с двумя сумками продуктов и коробкой посуды.
— Это вам на первое время. Денег нет, всё на съём уходит, понимаю.
Она расставила тарелки, разложила еду в холодильник. Марина стояла в сторонке. Они не просили.
— Спасибо, мам, но мы справимся.
— Павлуша, не глупи. У вас совсем ничего нет. Помни, чужих не бывает. Всё моё — ваше. Но и ваше — моё.
Она похлопала Марину по плечу и улыбнулась.
Марина тогда подумала — забота. Только много позже поняла. Это была первая ступенька.
Через три дня Марина поехала в новую квартиру за документами. Павел на работе, у неё отменилась вторая смена. Быстро заехать, взять бумаги и в банк.
Дверь открылась с первого раза.
В прихожей стояли два чемодана и три сумки. На вешалке чужие куртки. Из кухни запах жареного лука.
— А, Марин, привет.
Алла вышла с кружкой в руке. Розовый халат, волосы в пучке. Выглядела так, будто месяц тут живёт.
— Алла, что происходит?
— Как что? Мама же сказала. Временно тут поживём. Вить, иди сюда, Марина приехала.
Из комнаты вышел высокий парень в майке и спортивках. Протянул руку.
— Виктор. Спасибо, что приютили.
Марина не пожала. Смотрела на чужие вещи, чужих людей. Не могла вымолвить слова.
— Ты чего напряглась, Марин? Мы свои. Мама сказала, вы через пару недель переедете, вот и поживём вместе. Как в коммуналке раньше было, помнишь по фильмам? Весело же.
Алла улыбалась. Виктор вернулся в комнату. На сковородке шипело масло.
— Вас никто не спросил.
— Марин, ты чего? Временно же. Хозяйка сумасшедшая попалась, за неделю до конца договора выставила. Нам деваться было некуда.
— У вашей матери трёхкомнатная квартира.
— У мамы ремонт. Жить невозможно. Пыль, рабочие. Ты хочешь, чтоб мы этим дышали?
Марина развернулась и вышла.
Спустилась, села в машину. Сидела, сжимая руль. Руки тряслись.
Позвонила Павлу. Он не взял. Написала. Ответил через час: «Мама предупреждала. Вечером разберёмся».
Вечером Павел пришёл поздно. Марина лежала на кровати, смотрела в потолок. Он разделся, прошёл в душ, сел рядом.
— Ну что ты переживаешь? Временно.
— Паша, это наша квартира.
— Наша. И что? Алла сестра. Виктор нормальный. Месяц поживут, съедут.
— Нас не спросили.
— Марина, хватит. Мама помогла с взносом. Без неё не купили бы. Она имеет право попросить.
— Она не попросила. Поставила перед фактом.
Павел вздохнул и лёг.
— Не раздувай. Подумаешь, поживут. Ты всегда говорила, семье надо помогать.
Марина села.
— Я говорила о помощи. Не о том, чтоб распоряжаться без нас.
— Ладно, завтра с мамой поговорю. Успокойся.
Он отвернулся к стене. Через пять минут захрапел.
Марина слушала его дыхание. Никакого разговора не будет.
Через неделю переехали. Заняли вторую комнату. Четверо в двушке.
Алла с Виктором вели себя как хозяева. Посуда в раковине. Чужое бельё в ванной. Виктор смотрел телек до ночи, звук сквозь стену.
Марина приходила с работы, видела чужую жизнь в своём доме. Алла лежала на диване до обеда. Виктор работал за компом в их комнате.
— Марин, кофе есть? — спрашивала Алла по утрам.
— В шкафу.
— Сходи купи? Я не успеваю.
Марина молчала и уходила на работу. Павел говорил, что она мелочится. Через месяц закончится.
Месяц прошёл.
Потом второй.
Валентина Петровна приехала в субботу. Марина была одна. Павел к матери помогать с ремонтом. Алла с Виктором у его родителей.
Свекровь позвонила в дверь и вошла.
— Ну что, как тут дела? Алла говорит, уже освоились.
Марина стояла у плиты и помешивала суп.
— Валентина Петровна, когда они съедут?
— Когда найдут жильё. Марина, я не понимаю, чего ты нервничаешь. Они тихо, не мешают.
— Мешают.
— Опять. Ты специально драматизируешь. Подумаешь, поживут. Не можешь потерпеть ради семьи?
Марина выключила плиту и обернулась.
— Это моя квартира. Я не хочу, чтоб они тут жили.
Валентина Петровна прищурилась.
— Твоя? Напомни, кто полтора миллиона на взнос дал?
— Вернём.
— Когда вернёшь, тогда командуй. А пока молчи и радуйся, что помогли. Без меня до старости снимали бы.
Свекровь развернулась и ушла.
Марина стояла у плиты. Суп на дне подгорал, но она не двигалась. Смотрела на дверь.
Дышать было нечем.
Шесть лет назад у Петра Семёновича, отца Павла, случился удар. Три месяца в больнице, потом домой.
Марина ездила помогать. Работала в две смены, чтобы кредиты закрыть. Павел взял на машину и на ремонт у матери.
Валентина встречала у порога.
— Наконец. Одна не справляюсь. Не ест, не спит, капризничает. Сделай что-нибудь, ты медсестра.
Марина заходила в комнату. Старик лежал, смотрел в потолок. Она меняла памперсы, кормила с ложки, протирала пролежни. Валентина Петровна на кухне пила чай.
— Если б не ты, не справилась бы. Хорошая девочка, Марина. Павлуша молодец, что нашёл.
Марина не отвечала. Делала работу. Думала, если буду хорошей, всё наладится. Будут уважать. Валентина Петровна перестанет как с прислугой.
Свёкор умер. Всё вернулось.
Свекровь снова командовала, указывала, требовала. Марина терпела. Так надо. Она невестка. Павел просил не раздувать.
В понедельник Марина вернулась с работы. В прихожей новая полка. Виктор прикрутил к стене.
— Алл, где взяли дрель?
— У соседей попросили. Что такого? Полка нужна, вещи складывать некуда.
Марина прошла в комнату. Легла. Уставилась в потолок.
Внутри что-то скрипело. Как старое дерево перед бурей.
Павел пришёл поздно. Она ничего не сказала. Какой смысл? Скажет — преувеличиваешь. Надо войти в положение. Через месяц закончится.
Она больше не верила.
Во вторник в процедурном Марина ставила капельницу бабушке Зинаиде Фёдоровне. Семьдесят восемь лет, гипертония, отёк ног.
— Мариночка, милая, у меня рука болит. Может, в другую?
— Сейчас, Зинаида Фёдоровна, потерпите.
Марина нащупывала вену. Пальцы дрожали. Игла прошла мимо.
— Ой.
— Простите. Сейчас ещё раз.
Вторая попытка. Опять мимо. На руке старушки проступала синяя гематома.
— Доченька, ты устала? Может, другую медсестру позвать?
Марина отложила шприц.
— Да. Извините. Сейчас Лену попрошу.
Она вышла в коридор. Прислонилась к стене. Руки тряслись так, что пришлось засунуть их в карманы халата.
Лена выглянула из кабинета.
— Мар, чего случилось?
— Ничего. Просто не попала. Доколи Зинаиду, пожалуйста.
Лена посмотрела внимательно.
— Ты бледная. Может, домой?
— Смена до шести.
— Да ладно, я прикрою. Иди.
Марина кивнула и пошла в раздевалку.
В среду вечером позвонила Валентина Петровна.
— Марина, Алла сказала, ты на неё косо смотришь. Что случилось?
— Ничего.
— Видишь, опять. Я же вижу, недовольна. Скажи прямо, что не нравится.
Марина сжала телефон.
— Мне не нравится, что чужие люди живут в моей квартире.
— Чужие? Алла чужая? Она сестра мужа. Как можешь так?
— Валентина Петровна, я устала. Не могу больше.
— Устала? От чего? От того, что семья рядом? Марина, ты неблагодарная. Если б не я, до сих пор снимали бы. Я шанс дала, а ты ноешь вместо спасибо.
Марина положила трубку.
Сидела на кухне. Смотрела на руки. Красные, обветренные. Работала до изнеможения. Терпела, молчала, подстраивалась.
И что получила?
Ничего.
В пятницу вернулась раньше. Смена отменилась. Решила заехать в квартиру.
Открыла дверь. Услышала смех.
В комнате сидели Алла, Виктор и ещё двое. На столе бутылки, тарелки.
— О, Марин, заходи. Серёжа и Катя, мои друзья. Посидим немного, не против?
Марина посмотрела на них.
Вышла.
Спустилась. Села на лавочку у подъезда.
Достала телефон.
— Мне нужно поменять замок. Срочно. Сегодня.
Слесарь приехал через час. Марина поднялась, открыла дверь.
— Всем выйти.
Алла вскочила.
— Ты чего творишь?
— Меняю замок. Пять минут собрать вещи.
— Марина, ты ополоумела? Мама узнает, такое устроит.
— Пусть.
Марина стояла у двери. Алла истерично собирала вещи в сумки. Виктор молчал, друзья испарились.
Через десять минут они вышли на лестницу с чемоданами.
— Пожалеешь, — прошипела Алла.
Марина закрыла дверь.
Слесарь начал работу.
Она села на пол в прихожей. Обхватила колени. Руки тряслись. Дышать тяжело.
Но сделала.
Когда слесарь ушёл, Марина начала убирать квартиру. Мыла посуду, которую оставила Алла. Складывала вещи на места. В углу прихожей увидела тёмный прямоугольник.
Паспорт.
Подняла. Алла Сергеевна Ковалёва. Фотография пятилетней давности, Алла моложе, волосы светлее.
Марина стояла с паспортом в руке. Могла позвонить. Сказать — забыли, заберите. Могла отнести к свекрови сама.
Могла выбросить.
Села на пол. Раскрыла паспорт. Прописка — у матери. Семейное положение — не замужем. Виктор, значит, так, временно.
Марина закрыла паспорт. Встала. Положила на полку в прихожей.
Не позвонит. Но и не выбросит.
Пусть сама за ним придёт.
Павел позвонил через полчаса.
— Что наделала? Мама названивает, кричит. Алла плачет, говорит, выставила на улицу.
— Поменяла замок.
— Марина, ты с ума? Это моя сестра.
— Моя квартира.
— Наша. Я имею право решать, кто там живёт.
— Приезжай, живи с ними. Я не могу больше.
— Ты меня перед выбором ставишь?
— Нет. Просто не пущу их обратно.
Павел повесил трубку.
Марина села на диван. Держала новые ключи в руке.
Тишина оглушала.
Валентина Петровна приехала на следующий день. Стучала, кричала в домофон.
— Открой сейчас же. Как посмела выставить мою дочь?
Марина открыла. Свекровь влетела, красная.
— Ты что себе позволяешь? Вообще в уме?
— Валентина Петровна, это моя квартира. Я не давала разрешения.
— Твоя? Забыла, кто деньги дал?
— Вернём.
— Когда? Через десять лет? Марина, ты неблагодарная дрянь. Я помогала, поддерживала, а ты выставляешь дочь на улицу.
— Я никого не выставляла. Попросила съехать.
— Ты разрушаешь семью. Павлуша рыдал весь вечер. Сделала из него предателя.
— Я ничего не делала. Вы решили, что можете распоряжаться нашей жизнью.
Валентина Петровна шагнула ближе. Лицо белое, губы тонкой линией.
— Требую деньги за взнос. Сейчас.
— Нет.
— Что нет?
— Никто здесь жить не будет. Это мой дом.
Марина смотрела не отводя глаз.
Валентина стояла, тяжело дыша. Потом резко развернулась. Хлопнула дверью.
Павел не вернулся. Ни в тот вечер, ни на следующий день.
Марина писала. Он не отвечал. Звонила. Сбрасывал.
Через три дня прислал: «Мне нужно время подумать».
Марина прочитала. Положила телефон.
Встала. Пошла на кухню. Сделала чай.
Села. Смотрела во двор. Дети в песочнице. Пенсионерка с собакой.
Жизнь шла.
А у неё впервые за годы была тишина.
Письмо от Валентины Петровны пришло через неделю. Марина открыла конверт. Короткая записка: «Требую полтора миллиона, потраченных на квартиру. Жду ответа месяц».
Марина порвала на мелкие кусочки. Стояла у мусорного ведра. Обрывки падали вниз.
— С меня хватит.
Голос тихий, но твёрдый. Произнесла в пустоту.
Внутри что-то отпустило. Тяжесть на плечах годами — чуть легче.
Марина перешла в другую поликлинику. Ближе к новой квартире. Зарплата побольше.
Начала откладывать на ремонт. По вечерам смотрела ролики — как обои клеить, стены красить. Решила сама.
Павел иногда звонил. Спрашивал, как дела. Говорил, мать требует деньги. Алла переехала обратно к матери, живут вдвоём. Ему тяжело выбирать.
Марина слушала. Не знала что ответить. Устала. Устала объяснять, доказывать, терпеть. Хотела тишины.
— Паш, я не прошу выбирать. Живи как хочешь.
— А ты?
— Я живу здесь.
Вешала трубку. Возвращалась к ремонту. Стены новой краской. Полы блестели. Квартира становилась другой.
Без чужих голосов. Без претензий. Без напряжения.
Однажды соседи ругались. Голоса громкие, каждое слово сквозь стену. Женщина кричала, мужчина оправдывался. Хлопнула дверь. Стихло.
Марина сидела на диване. Слушала тишину после скандала. Вздрогнула от криков. Потом выдохнула.
Не её крики. Не её скандал.
Её квартира тихая.
Через три месяца Павел приехал. Не предупредил. Позвонил в дверь в субботу утром.
Марина открыла. Он стоял с папкой документов.
— Привет. Можно войти?
Она пропустила его. Павел прошёл в комнату, сел на диван. Положил папку на стол.
— Мама настаивает. Говорит, если не вернёте деньги, она подаст в суд. Требовать свою долю в квартире.
Марина села напротив.
— Какую долю?
— Она нашла юриста. Говорит, первый взнос считается её вкладом. Можно через суд признать её собственником части квартиры.
— Мы договаривались вернуть.
— Марина, ты же понимаешь. У нас нет таких денег. Откуда? Ипотека ещё десять лет платить.
Марина смотрела на папку.
— И что ты предлагаешь?
— Можем продать квартиру. Разделить деньги. Я верну матери её часть. Остальное пополам.
— Продать.
— Ну да. Или пусть Алла живёт тут, раз ты против. Тогда мама успокоится.
Марина встала. Подошла к двери. Открыла.
— Уходи.
— Марин.
— Уходи, Павел. И больше не приходи.
Он взял папку. Пошёл к выходу. Остановился на пороге.
— Она подаст в суд.
— Пусть.
Дверь закрылась.
Марина позвонила юристу на следующий день. Объяснила ситуацию. Юрист сказал — если первый взнос оформлялся как дарение, претензий быть не может. Если как заём под расписку — может. Но это надо доказывать.
— А у вас есть расписка?
— Нет. Ничего нет.
— Тогда вероятность мала. Но подготовьтесь. Соберите все чеки, выписки, доказательства, что платили сами.
Марина помолчала.
— Мы уже выплатили два миллиона ипотеки за три года. А она требует полтора, которые дала в начале.
— Это хороший аргумент. Покажет вашу добросовестность. Соберите все платёжки.
Марина начала собирать документы. Каждый вечер после работы сидела за столом с бумагами. Выписки из банка, квитанции, договоры.
Павел больше не звонил.
Иск пришёл через месяц. Валентина Петровна требовала признать её собственником одной пятой квартиры. Или выплатить полтора миллиона плюс проценты за три года.
Марина читала и понимала — это война.
Суд назначили на декабрь.
В ноябре Марина нашла старую куртку на антресолях. Доставала зимние вещи и наткнулась на джинсовку, которую не носила лет пять.
Сунула руку в карман. Нащупала что-то металлическое.
Ключ.
От старой съёмной квартиры на Щёлковской. Та, где они жили первые годы. Марина забыла вернуть его хозяевам, а потом просто потеряла из виду.
Она стояла с ключом в руке. Старый, потёртый. На брелке висела пластиковая цифра восемь.
Марина подошла к мусорному ведру. Держала ключ над открытым пакетом.
Не бросила.
Вернулась в комнату. Достала с полки старую шкатулку, где хранила мелочи. Положила ключ внутрь. Закрыла.
Не знала зачем.
Просто положила.
Суд прошёл в середине декабря. Валентина Петровна пришла с юристом, Павел сидел рядом с матерью. Марина — одна.
Свекровь требовала признать первый взнос займом. Предъявила свои выписки — перевод Павлу на карту полтора миллиона три года назад.
Марина предъявила переписку. Старые сообщения, где свекровь писала: «Это вам в помощь, детки. Не возвращайте, я не нуждаюсь».
Судья изучал документы долго.
— Есть доказательства, что это был займ? Расписка? Договор?
Юрист свекрови молчал.
— Нет, ваша честь. Но устная договорённость была.
— Устная договорённость не имеет силы без документов.
Валентина Петровна вскочила.
— Это моя семья. Я отдала последние деньги. А они теперь выгоняют мою дочь. Где справедливость?
Судья посмотрела строго.
— Справедливость в законе. Садитесь.
Иск отклонили.
Марина вышла из зала суда. На улице шёл снег. Декабрь, вечерело рано, фонари уже горели.
Павел догнал её у выхода.
— Поздравляю. Ты выиграла.
Марина остановилась.
— Я ничего не выиграла, Паш.
— Квартира твоя. Разве не этого хотела?
— Я хотела семью. А получила пустую квартиру.
Павел молчал. Потом кивнул.
— Прости.
Он развернулся и ушёл к матери, которая ждала у машины.
Марина стояла и смотрела им вслед. Снег падал крупными хлопьями. Она подняла воротник куртки и пошла к метро.
В новой поликлинике её спрашивали про семью. Коллеги интересовались — муж где, дети есть?
Марина отвечала коротко.
— Разошлись. Детей нет.
Светлана Викторовна, заведующая, как-то спросила за обедом:
— А ты не жалеешь?
— О чём?
— Что одна осталась.
Марина помешала чай.
— Иногда одной спокойнее.
Светлана кивнула.
— Понимаю. Я тоже после развода год привыкала. Зато потом как будто заново родилась.
Марина улыбнулась, но ничего не ответила.
Зима тянулась долго. Марина привыкала к тишине. По вечерам смотрела сериалы, читала книги. Иногда звонила старым подругам, но разговоры были короткими. Не о чем было говорить.
Она жила.
Ходила на работу, покупала продукты, убиралась в квартире. Обычная жизнь. Без скандалов, без напряжения, без чужих людей.
Но почему-то по ночам просыпалась и слушала тишину. И эта тишина давила сильнее любого крика.
В феврале Марина встретила Зинаиду Фёдоровну в магазине. Та самая бабушка, которой не смогла поставить капельницу осенью.
— Мариночка, родная. Как дела?
— Нормально, Зинаида Фёдоровна. А вы как?
— Да живу потихоньку. Давление скачет, ноги болят. Возраст, что поделать.
Они стояли у кассы. Бабушка достала кошелёк, пересчитывала мелочь.
— Сын приезжал на праздники?
Зинаида махнула рукой.
— Какой сын. Его жена теперь командует. Говорит, я слишком много советов даю. Лучше на расстоянии, говорит.
— Простите.
— Да ладно. Привыкла уже. Главное, внуков видеть иногда можно. А так — живу одна. Кошка хоть есть, не совсем пусто.
Бабушка расплатилась и пошла к выходу. Марина смотрела ей вслед.
Потом расплатилась сама и вышла на улицу.
Март пришёл с мокрым снегом и холодным ветром. Марина сидела дома в выходной. За окном серость. По телевизору шла какая-то передача, она не слушала.
Телефон лежал на столе. Павел не звонил уже два месяца.
Марина взяла телефон. Пролистала контакты. Остановилась на имени мужа.
Хотела набрать. Спросить, как дела. Сказать, что скучает.
Положила телефон обратно.
Шёл май. Марина сидела на балконе с чашкой чая. Внизу дети играли в мяч. Кто-то жарил шашлыки, запах дыма поднимался до пятого этажа.
Телефон завибрировал. Неизвестный номер.
— Алло?
— Марина, это Лена. Из поликлиники.
— Привет. Что случилось?
— Ничего. Просто хотела предупредить. Павел приходил. Спрашивал про тебя.
Марина замерла.
— Когда?
— Вчера. Я сказала, что ты в другую поликлинику перешла. Он попросил номер телефона, я не дала.
— Спасибо.
— Мар, всё нормально у тебя?
— Да. Спасибо, Лен.
Марина положила трубку.
Чай остыл. Она допила и посмотрела на небо. Облака плыли медленно, неторопливо.
Прошло полгода после суда. Марина сидела у окна. За окном дождь. Кто-то кричал внизу, ругался. Потом стихло.
Она налила себе чай. Керамика была тёплой в руках.
Марина смотрела на пустую комнату. Стены ровные, светлые. Мебель новая. Всё на местах. Всё правильно.
Она была у себя.
Допила чай. Поставила чашку на стол. За окном кто-то кричал. Она даже не обернулась.
