Валентина Михайловна не спала полночи. И не потому, что праздновала — нет, она лежала в темноте и злилась. На зятя, который за три года брака так и не научился элементарной вежливости. Даже шоколадку не принёс. Даже дурацкий календарь.
А утром первого января она зашла в спальню и замерла на пороге.
Но обо всём по порядку.
К приезду дочери с зятем Валентина готовилась основательно. Холодильник ломился, стол был накрыт на четверых, хотя муж Николай Петрович ещё с обеда намекал, что можно бы и начать потихоньку.
— Подождёшь, — отрезала она. — Дети приедут, вместе сядем.
— Так они когда ещё доберутся, пробки же везде, — не унимался супруг. — Хоть колбаски кусочек можно?
— Нельзя. — Валентина была непреклонна. — Лена три года замужем, а ты до сих пор не понял, что праздничный стол — это святое?
Николай Петрович понимал, что спорить бесполезно, и ушёл в комнату смотреть какой-то концерт по телевизору. Валентина продолжала суетиться на кухне, хотя делать уже было решительно нечего — всё приготовлено, расставлено, разложено по тарелочкам и прикрыто пищевой плёнкой от заветривания.
Взгляд её упал на пустой угол в спальне, где раньше стоял мамин шкаф. Два месяца назад его наконец вынесли на помойку — Николай Петрович еле уговорил. Шкаф совсем развалился: дверцы перекосило, ножки сгнили, лак облез до голого дерева. Держать такое в квартире было уже невозможно. Но всё равно — каждый раз, когда Валентина видела этот пустой угол, внутри что-то сжималось.
Дочка Лена позвонила в половине седьмого.
— Мам, мы выехали, но тут такое творится на дорогах, что раньше девяти не ждите. И ещё — Паша хочет машину прямо во двор загнать, ближе к подъезду. Можно?
— Да пусть ставит, места там полно, — ответила Валентина, хотя внутри расстроилась из-за задержки.
Она любила, когда всё по плану: в восемь садимся за стол, в одиннадцать — салюты во дворе, в полночь — бой курантов и шампанское. А теперь получалось, что сядут в лучшем случае к девяти, и вся программа сдвинется.
Лена с Пашей появились в начале десятого. Валентина услышала, как хлопнула дверь подъезда, и сразу пошла открывать, не дожидаясь звонка.
— Добрались, слава богу. — Она обняла дочку и поцеловала в щёку. — Замёрзли небось?
— Нормально всё, мам, в машине тепло было. — Лена протиснулась в прихожую с большим пакетом в руках.
Паша зашёл следом.
— Здравствуйте, Валентина Михайловна, с наступающим вас. — Он неловко потоптался у порога, снимая ботинки. — Я машину пока оставлю у подъезда, ладно? Там кое-что… потом занесу.
— Да оставляй, конечно, — кивнула Валентина, не особо вслушиваясь.
Она отметила про себя, что зять в этот раз какой-то напряжённый. Впрочем, он всегда был не особенно разговорчивый — программист, что с него взять. Лена рассказывала, что на работе Паша может сутками общаться только с компьютером и ни с кем словом не перемолвиться.
— Проходите в комнату, сейчас к столу сядем, — засуетилась Валентина. — Коля, дети приехали, слышишь?
Николай Петрович появился из зала с довольным видом.
— О, ну наконец-то, а то я тут уже изголодался совсем.
— Папа, ты как ребёнок, честное слово, — засмеялась Лена. — Три часа потерпеть не мог?
— Это тебе три часа, а мне весь день, — проворчал Николай Петрович, но было видно, что он рад приезду дочери.
Пока все рассаживались, Валентина быстро сняла плёнку с блюд и принесла из кухни горячее. Стол получился богатый — она две недели планировала меню и ездила по разным магазинам в поисках нужных продуктов.
После первого бокала и поздравлений начался обмен подарками. Валентина с Николаем Петровичем приготовили для молодых красивый комплект постельного белья и конверт с деньгами — не так чтобы много, но приятно.
— Спасибо, мам, пап, очень нужно было, — Лена искренне обрадовалась. — А то у нас всё старое уже.
Паша тоже поблагодарил, хотя постельное бельё явно было не его темой.
Потом Лена полезла в свой пакет.
— Мам, это тебе. — Она достала красивую коробку в золотистой упаковке. — Духи, которые ты хотела, помнишь, в том магазине показывала?
Валентина действительно помнила — ещё в октябре они с дочкой ходили по торговому центру, и она остановилась у витрины с парфюмерией. Духи были дорогие, она тогда только вздохнула и пошла дальше, но, оказывается, Лена запомнила.
— Ой, доча, ну зачем такие траты, — Валентина была тронута. — Спасибо тебе, это прямо сюрприз.
— Пап, а это тебе, — Лена вручила отцу фирменный чехол. — Для твоих удочек, Паша помогал выбирать.
Николай Петрович просиял. Он был заядлый рыбак и всегда радовался любым подаркам по этой теме.
Валентина посмотрела на зятя. Паша сидел рядом с Леной и, кажется, старательно изучал содержимое своей тарелки.
— С Новым годом, Валентина Михайловна, — сказал Паша, поймав её взгляд. — Спасибо за приглашение.
И всё.
Ни свёртка, ни пакетика, ни даже символической коробки конфет. Валентина кивнула и отвернулась к столу, сделав вид, что занята салатом.
Следующие два часа она провела в странном состоянии. Вроде и праздник, и все веселятся, и Николай Петрович травит свои рыбацкие байки, от которых даже молчаливый Паша посмеивается, а у неё внутри что-то царапает.
Три года они женаты. Три года Лена приезжает к родителям на все праздники — и на Новый год, и на дни рождения, и просто так иногда. И каждый раз Валентина старается накрыть стол как следует, чтобы дочке с зятем было приятно. Подарки выбирает, на оба дня рождения помнит, на годовщину свадьбы поздравляет.
А он что?
Да хоть бы шоколадку принёс. Хоть бы календарь какой-нибудь. Вот Петровы, соседи снизу, рассказывали, как их зять на каждый праздник цветы носит — не букет за тысячу, а нормальный, красивый. И внимание приятно, и в квартире потом стоит.
А этот сидит, ест её стряпню и даже не подумал.
— Мам, ты чего притихла? — Лена подсела к ней на диван, пока мужчины обсуждали какие-то автомобильные дела.
— Нормально всё, устала просто, целый день на ногах, — отмахнулась Валентина.
— Ага, знаю я тебя, — дочка прищурилась. — Что случилось?
— Ничего не случилось, иди к мужу.
Лена помолчала, потом вздохнула и вернулась к Паше. Валентина проводила её взглядом и снова погрузилась в свои мысли.
Около одиннадцати Паша вдруг поднялся из-за стола.
— Мне нужно к машине спуститься, — сказал он. — Там… кое-что забыл.
— Да сиди ты, потом заберёшь, — отмахнулся Николай Петрович. — Скоро куранты.
— Нет, мне правда нужно. — Паша уже надевал куртку. — Лен, поможешь?
Лена подскочила с какой-то странной готовностью.
— Да, конечно. Мам, пап, мы на пять минут.
Они вышли, а Валентина только плечами пожала. Молодые — у них свои дела. Может, курить пошли, хотя вроде оба не курят. Может, поссорились и хотят выяснить отношения на улице.
Пять минут растянулись в пятнадцать. Потом в двадцать. Валентина уже начала волноваться, когда услышала в подъезде какую-то возню.
— Коля, выйди посмотри, что там, — попросила она мужа.
Николай Петрович с кряхтением поднялся и пошёл к двери. Открыл — и застыл.
— Это… что?
Валентина подошла к двери и обомлела.
На лестничной площадке стоял шкаф. Мамин шкаф — тот самый, который они два месяца назад вынесли на помойку. Ореховый, с резными дверцами и потемневшими от времени ручками.
Только он был другой.
Не тот разваливающийся, перекошенный, облезлый. А новый. То есть старый, но как новый. Лак блестел свежий, тёмный, красивый. Дверцы ровные, без перекосов. Ножки крепкие, целые.
Рядом стояли Паша и Лена — оба раскрасневшиеся, запыхавшиеся.
— Помогите занести, — выдохнул Паша. — Тяжёлый он очень.
Николай Петрович опомнился первым. Втроём с Пашей и Леной они затащили шкаф в квартиру и поставили в спальне — на то самое место, где он простоял сорок лет.
Валентина стояла в дверях и молчала. Она боялась что-то сказать, потому что чувствовала — голос сейчас сорвётся.
— Откуда? — наконец выдавила она.
Паша переглянулся с Леной.
— Помните, когда вы его выбрасывали, я приезжал помогать с выносом?
Валентина помнила. Это было в октябре. Она тогда всё утро проплакала, прежде чем позвонить дочери и попросить помощи. Шкаф окончательно развалился — одна дверца отвалилась, ножка сломалась, держать его дальше было невозможно. Но выбросить мамину память было как отрезать кусок от себя.
Паша тогда приехал один, без Лены — она была на работе. Помог Николаю Петровичу вытащить шкаф на лестницу. А потом сказал, что вызовет машину для вывоза, чтобы не оставлять мебель у подъезда.
— Так вот, — Паша замялся. — Я его не выбросил.
— Как — не выбросил?
— Отвёз к себе в гараж. У меня там место есть, под всякое… ну, под хобби.
Валентина смотрела на него и не понимала.
— Я посмотрел в интернете, как реставрируют старую мебель, — продолжал Паша. — Нашёл курсы, столярные. Ездил каждое воскресенье, два месяца. Потом ножки заказал в мастерской, по образцу старых. Фурнитуру новую подобрал. Лак, морилку, шкурку…
— Паша два месяца в гараже пропадал, — вставила Лена. — Каждый вечер после работы, все выходные. Я думала, он там в игры на компьютере играет, а он…
— Я сначала на досках тренировался, — Паша говорил, не поднимая глаз. — Раз пять образцы испортил, пока научился лак ровно класть. Руки у меня не очень для такой работы, на курсах надо мной все смеялись.
Валентина подошла к шкафу и провела ладонью по дверце. Гладкое дерево, тёплое под рукой. Открыла — плавно, легко, ни единого скрипа. Закрыла — тишина.
Это был мамин шкаф. Тот самый, который она помнила с детства. Мама купила его в шестьдесят восьмом, когда они переехали в новую квартиру. Первая большая покупка, гордость семьи. Валентина ещё маленькой любила прятаться внутри, пока мама искала её по всей квартире.
И вот он стоит — как тогда. Только лучше.
— Зачем? — спросила она, повернувшись к Паше.
Он наконец поднял на неё глаза.
— Вы плакали, когда мы его выносили. Думали, что я не вижу, но я видел. И вы говорили, что это память. Что новый шкаф — это не то. Вот я и подумал: может, не надо новый? Может, можно этот спасти?
Валентина почувствовала, как по щекам потекли слёзы. Она не пыталась их скрыть.
— Вы только не обижайтесь, что без коробки с бантиком, — добавил Паша. — Я не очень умею всё это — выбирать подарки, красиво упаковывать. Лена вечно надо мной смеётся.
— Глупый ты, — сказала Валентина дрогнувшим голосом. — Два месяца возился. Курсы проходил. А я тут весь вечер злилась, думала — какой у меня зять невоспитанный, даже шоколадку не принёс.
Лена стояла рядом и тоже шмыгала носом.
— Мам, ну ты что. Паша столько всего перепробовал, пока научился. Он вообще-то программист, а не столяр. Руки не из того места, как он сам говорит.
— Это правда, — подтвердил Паша. — Я там самый неумелый на курсах был.
Куранты они чуть не пропустили. Николай Петрович опомнился первым, включил телевизор — там уже шёл последний отсчёт. Все схватили бокалы, чокнулись под бой часов, но как-то сумбурно, на ходу.
А Валентине было всё равно. Она смотрела на шкаф, который снова стоял на своём месте, и думала о том, какой же она была дурой.
Весь вечер просидела надутая. Обижалась, что зять без подарка. Выискивала в нём недостатки: молчаливый, необщительный, слова лишнего не скажет. А он в это время, наверное, считал минуты до того момента, когда можно будет спуститься к машине и показать, что привёз.
Два месяца. Каждый день после работы, все выходные. Курсы, материалы, тренировка на досках. И всё это — чтобы вернуть ей то, с чем она уже простилась.
После полуночи молодёжь засобиралась на набережную — смотреть салюты. Но Паша вдруг замялся.
— Лен, иди одна, ладно? Я что-то устал.
— Ты весь день за рулём, конечно устал, — Лена поцеловала его в щёку. — Отдыхай.
Она ушла, Николай Петрович задремал в кресле под телевизор, а Валентина осталась на кухне — разбирать стол. Паша вышел к ней, сел за стол, обхватил ладонями кружку с чаем.
Они молчали. Но это было хорошее молчание — не напряжённое, не неловкое.
— Паш, — Валентина отложила контейнер с салатом. — Можно спросить?
— Конечно.
— Ты это правда из-за меня делал? Или Лена попросила?
Паша помолчал.
— Лена не знала. До последнего не знала. Я ей только две недели назад сказал, когда уже почти закончил. Она сначала не поверила.
— А почему?
— Потому что я обычно такое не умею. И не делаю. Я вообще… — он запнулся. — Я не очень понимаю, как это — отношения с родственниками. У меня с мамой не близко, мы редко общаемся. Я думал, что так и надо — ну, формально поздравил и хватит. А потом увидел, как вы плакали из-за шкафа. И понял, что для вас это важно. По-настоящему важно. И что я могу попробовать это исправить.
Валентина смотрела на него — на этого молчаливого, непонятного человека, который три года казался ей чужим.
— Ты хороший, Паша, — сказала она тихо. — Просто другой. Я раньше не понимала таких людей. Думала — если молчит, значит, всё равно ему. А оно, оказывается, вон как бывает.
Лена вернулась с прогулки около двух — румяная, весёлая, с запахом мороза и пороха от фейерверков.
— Там такая красота была, — она влетела на кухню. — Жалко, вы не пошли. Паш, ты спишь уже?
— Не сплю, — он улыбнулся. — Сейчас пойду.
— Идите, идите оба, — замахала руками Валентина. — Я тут сама разберусь.
Молодые ушли в комнату. Валентина слышала, как они шепчутся, устраиваясь на диване. Потом стало тихо.
Она доубирала со стола, вымыла посуду и пошла в спальню.
Николай Петрович уже храпел — перебрался из кресла в кровать и мгновенно уснул. А Валентина ещё долго стояла у шкафа.
Провела ладонью по резным дверцам. Открыла, закрыла — тишина. Присела, потрогала новые ножки — крепкие, ровные, аккуратно подогнанные.
Мама была бы рада, подумала она. Мама всегда говорила, что вещи живут, пока о них помнят. А этот шкаф теперь будет жить ещё долго. Не потому что он красивый или дорогой. А потому что кто-то потратил на него время, силы и заботу.
Кто-то, от кого она этого совсем не ждала.
На следующий день, когда молодые собирались уезжать, Валентина вышла проводить их до машины.
— Спасибо, что приехали, — она обняла дочку. — Береги себя.
— И ты, мам.
Паша стоял рядом, уже в куртке.
— Павел, — Валентина повернулась к нему. — Подойди.
Он шагнул ближе, явно не понимая, чего ожидать. Валентина посмотрела на него снизу вверх — он был на голову выше — и обняла. Просто обняла, как родного.
Паша замер на секунду, потом неловко похлопал её по спине.
— Спасибо за шкаф, — сказала Валентина, отстраняясь. — И за то, что слушаешь. За то, что видишь.
— Это ерунда, — он смутился и отвёл глаза.
— Не ерунда. Ты вернул мне то, с чем я уже простилась. Это дорогого стоит.
Когда машина уехала, Валентина ещё постояла во дворе. Было холодно, изо рта шёл пар, но уходить не хотелось.
Три года она смотрела на этого человека и думала, что знает его. Тихий, необщительный, непонятный. Слова лишнего не скажет, на праздник без подарка придёт.
А он, оказывается, просто другой. Его внимание не в словах и не в коробках с ленточками. Его внимание — в том, что он два месяца возился в холодном гараже, учился тому, чего никогда не умел, тренировался на досках, пока руки не заболели. Всё для того, чтобы вернуть ей старый шкаф.
Не новый — старый. Потому что запомнил, что новый — это не то.
Валентина вернулась в квартиру и сразу пошла в спальню.
Шкаф стоял на своём месте — тёмный, блестящий, красивый. Как сорок лет назад, когда мама впервые открыла его дверцы и сказала: «Смотри, Валюша, какой красавец. Он теперь с нами надолго».
Надолго.
Валентина улыбнулась и пошла на кухню — ставить чайник. Первое января только началось, а она уже знала, что этот Новый год запомнит навсегда.
Не из-за стола, не из-за салютов, не из-за боя курантов.
А из-за шкафа, который больше не скрипит.
