Валентина Ивановна поставила чайник и прислушалась.
За стеной что-то скрипнуло — видимо невестка Лариса, которая обещала зайти. Скоро придёт. Она звонила. Сказала, что забежит в среду, ровно в половине шестого. И всегда у неё какие-то дела.
Валентина Ивановна не боялась этих визитов. Или старалась не бояться. Семьдесят два года — возраст, при котором страх уже не так жжёт, как в молодости. Он просто сидит где-то внутри, тихий, как кот под диваном.
Лариса сразу открыла своим ключом. Тем самым, который дал ей Женя. Сын Валентины Ивановны.
— Мам, ты дома?
— Где же мне ещё быть — отозвалась Валентина Ивановна.
Лариса вошла на кухню. Сорок восемь лет, стройная, всегда при маникюре, глаза быстрые, умные. Красивая женщина. Валентина Ивановна думала об этом каждый раз.
— Чай будешь? — спросила она.
— Некогда. — Лариса поставила сумку на стул и посмотрела на свекровь прямо. — Я по делу.
— Всегда у тебя какие-то дела.
— Мам, не надо вот этого. Я серьёзно пришла. — Она помолчала, подбирая слова, или делая вид, что подбирает. — Я на счёт квартиры… Ты же понимаешь, что квартира большая? Три комнаты. Ты одна.
Валентина Ивановна молчала.
— Геночка скоро женится. Ну, ты знаешь, на Тане. Хорошая девочка. Им нужна жилплощадь, мам. А у тебя здесь — ты что, сама не видишь? — пустует комната, вторая почти пустует…
— Лариса.
— Что?
— Говори прямо. Ты не умеешь ходить вокруг да около, и мы обе это знаем.
Невестка слегка качнула головой — почти уважительно.
— Хорошо. Перепиши квартиру на внука. Тебе уже много не надо. Тебе семьдесят два, мам. Геночке двадцать шесть. Жизнь у него только начинается. Мы позаботимся о тебе, не переживай.
Тишина.
Чайник зашипел, щёлкнул. Валентина Ивановна обернулась к нему — просто чтобы не смотреть на Ларису. Волновалась.
— Позаботитесь — повторила она. — Это как?
— Ну как… переедешь к нам. У нас места достаточно.
— У вас маленькая двушка.
— Мы расширяемся. Именно поэтому…
— Именно поэтому вам нужна моя квартира, чтобы расшириться — закончила Валентина Ивановна. — Понятно.
Лариса поджала губы.
— Мам, ты не так поняла.
— Я поняла ровно так, как ты сказала. — Она налила себе чай, руки всё-таки чуть дрогнули на последнем слове, но она справилась. — Иди домой, Лариса. Я подумаю.
— Долго думать не нужно. Геночка хочет расписаться в мае.
— Я сказала — подумаю.
Невестка ушла. Хлопнула дверь — негромко, она умела уходить так, чтобы оставить ощущение правоты за собой. Валентина Ивановна постояла у окна. Двор был пустым, только голубь ходил по краю лавочки, деловито, не торопясь.
Тебе уже много не надо.
Она повторила это про себя. Раз, другой. Может, и правда — много не надо? Три комнаты. Фотографии на стенах. Диван, который ещё помнит Костю — мужа, умершего восемь лет назад. Шкаф с его пиджаком, который она так и не выбросила. Подоконник с геранью, которую поливает раз в неделю. Зачем это всё одной старой женщине?
Но что-то внутри — упрямое, живое отвечало: нет. Не так. Не за этим она жила.
На следующий день позвонил Женя.
— Мам — сказал он — ты не обижайся на Ларису. Она неловко сказала, но мы…
— Женя!
— Что?
— Ты хочешь эту квартиру?
Пауза.
— Ну… мы хотели для сына, твоего внука.
— Ты хочешь эту квартиру — повторила она. Не вопрос. Констатация.
— Мам, ты же понимаешь, что рано или поздно…
— Понимаю — сказала она. — Хорошо, Женя. Приходи в пятницу. Поговорим.
Она положила трубку и долго смотрела на телефон. Женя. Её мальчик, она растила его. Хорошим вырос парнем. Честным, работящим. И всё равно — вот это. Влияние Ларисы не прошло даром.
Наверное, в этом и есть суть. Хорошие люди тоже хотят квартиры.
Она взяла со стола старую записную книжку. Перелистала. Нашла номер — давний, записанный ещё синими чернилами, немного расплывшийся. Нотариус Соколов. Костин однокурсник, человек надёжный.
Позвонила.
— Валентина Ивановна! — обрадовался он. — Сто лет, сто зим. Что-то случилось?
— Ничего страшного, Миша. Мне нужна консультация. По поводу завещания.
* * *
Пятница пришла быстро. Женя явился один, без Ларисы — это было уже хорошим знаком, решила Валентина Ивановна. Значит, хочет поговорить, а не продавить.
Они сидели на кухне, пили чай. Женя крутил в руках чашку — нервничал.
— Мам, ты извини, что так получилось. Лариса… она прямолинейная, ты знаешь.
— Знаю.
— Мы не хотели тебя обидеть. Правда.
Валентина Ивановна смотрела на него. Сорок восемь лет — уже не мальчик, а она всё равно видела его тем худым подростком с рюкзаком, который стоял на пороге и не знал, как себя вести. Костя тогда сказал: «Вот, Валь, познакомься — наш сын решил жить самостоятельно». Ох уж эта юношеская тяга к самостоятельности. Они тогда с другом решили поехать на Дальний Восток. Женя так и не рассказал зачем. Хорошо, что, Костя перехватил их на одной из станций.
А сейчас они решали вопрос с её квартирой.
— Я думала — сказала она. — Долго думала эти дни.
— И?
— И решила… Но не то, что вы ждёте.
Женя поднял глаза.
— Квартиру я не переписываю. — Она произнесла это спокойно, без злости. — Не сейчас. Может быть, потом когда-нибудь, но не сейчас.
— Мам…
— Дай договорить. — Она сложила руки на столе. — Я не держусь за квадратные метры. Я держусь за право решать самой. Ты понимаешь разницу?
Он молчал.
— Эта квартира… Здесь прожита моя жизнь. Твой отец умер вот в той комнате, понимаешь? Я не могу это просто… отдать. Пока сама не решу, что время.
— Но Гена и Таня…
— Их я позову в гости. На следующей неделе — приходите вместе. Познакомимся нормально. И поговорим — может, найдём другой выход. Может, вы снимете на первое время, я помогу деньгами.
Женя смотрел на неё странно. Не обиженно — удивлённо.
— Ты… помогать деньгами собираешься? После того, как Лариса…
— После того, что Лариса сказала, я обиделась — призналась Валентина Ивановна. — Но я не на тебя обиделась. И не на неё — она за своего сына хлопочет, это понятно. Я обиделась на… не знаю. На ситуацию. На то, что при моём возрасте, мне говорят такие слова. Как будто я уже всё…
Женя молчал долго. Валентина Ивановна не торопила. Ей было важно, чтобы он понял её — не про квартиру, не про деньги.
— Мам — сказал он наконец. Голос изменился. — Прости нас.
— Уже — сказала она просто.
* * *
Таня оказалась тихой девушкой со светлыми волосами. С внимательными глазами. Приехала с маленьким тортом — сама пекла, объяснила смущённо.
Валентина Ивановна расположилась к ней сразу: не за торт, а за то, что девушка не делала вид, что всё хорошо, а честно сказала:
— Я знаю, как всё получилось. Мне очень неловко.
— Тебе не за что краснеть — ответила Валентина Ивановна. — Садись.
Лариса в этот раз не пришла. Внук Гена объяснил — работа. Может, и работа. Валентина Ивановна не стала уточнять.
За чаем говорили о разном — о Таниной работе (она преподавала в школе, история и обществознание), о том, как познакомились с Геннадием, о планах. Постепенно разговор сам собой повернул туда, куда нужно.
— Мы хотим ипотеку взять — сказал Гена. — Рассматривали варианты. Мама просто… ну, она всегда ищет более простой путь.
— Это не плохое качество — заметила Валентина Ивановна.
— Но иногда он не работает.
— Иногда да.
Она налила им ещё чаю. Посмотрела на молодую пару — они сидели рядом, плечо к плечу, и это было хорошо. Правильно.
— Я готова помочь с первым взносом — сказала Валентина Ивановна. — Часть — подарок на свадьбу. Часть — на первый взнос по ипотеке.
Гена открыл рот.
— Не спорь — остановила она. — Это моё решение. Не потому что вы просили — потому что я хочу. Разница есть?
— Есть — тихо произнесла Таня.
Гена накрыл руку Валентины Ивановны своей.
— Спасибо, бабуля.
Она кивнула. За окном уже вечерело, и на кухне стало теплее или просто так казалось.
Когда они ушли, она убрала со стола и вернулась в большую комнату. Постояла у окна. Во дворе горел фонарь. Голубь куда-то делся, наверное, улетел на ночлег.
Три комнаты. Фотографии. Костин пиджак в шкафу.
Тебе уже много не надо.
Она снова повторила это и вдруг усмехнулась. Нет. Много надо. Очень даже много. Нужна эта комната, и эта фотография, и это право самой решать, когда и что.
Она взяла с полки старую фотографию. Костя, молодой, смеётся, щурится от солнца. Рядом маленький Женя, лет, наверное, восьми, тоже смеётся.
Она поставила фотографию обратно и пошла заваривать чай — уже для себя, вечерний, с мятой. Всё было на своём месте. Пока на своём. Как хотела она.
И это, наверное, и было самым главным.
