Семь миллионов. Именно столько стоило право закрыть дверь перед родным братом и не чувствовать себя виноватой. Лена узнала эту цифру только через год — когда Димка стоял на пороге в лёгкой ветровке посреди ноября и просил пустить переночевать.
Но всё началось раньше. С поминок.
После поминок в квартире стало тихо и гулко. Гости — мамины подруги, соседки — разошлись, унося в пластиковых контейнерах остатки пирогов и кутьи. За столом в большой комнате с трёхметровыми потолками остались только Лена и Димка.
— Ну вот, Ленка, — младший брат с хрустом потянулся и опрокинул в себя рюмку водки, не закусывая. — Закончилась эпоха. Теперь мы с тобой главные. Старшие.
— Скажешь тоже — старшие. — Лена тяжело вздохнула, собирая грязные вилки. Ей было пятьдесят два, брату — сорок. Она всю жизнь чувствовала себя ему не сестрой, а второй матерью. — Ты бы хоть огурцом закусил.
— Не учи, я в порядке. Слушай, Лен, я вот что сказать хотел… Квартира-то у родителей шикарная. Сталинка, центр, потолки три метра. Одни стены миллионов пятнадцать стоят.
Лена замерла с тарелкой в руках.
— Ты это к чему? Маму только похоронили, а ты уже калькулятор включил?
— Да при чём тут! — Димка вскочил, нервно прошёлся по комнате, задевая стулья. — Жизнь продолжается. У меня сейчас тема верная есть. Друг, Пашка, помнишь? Вложился в крипту, через полгода машину взял. Мне для старта капитал нужен. Если мы квартиру продадим…
— Нет, — отрезала Лена. — Никакой продажи. Здесь папа своими руками паркет клал. Мы здесь выросли. Я хочу эту квартиру сохранить. Дочка на следующий год рожать собирается — куда я внуков приведу? В свою двушку на окраине?
— Лен, ну ты как несовременная! Память — она в голове, а не в паркете. Мне деньги нужны сейчас. Я в долгах по уши, кредитки пустые. Такой шанс раз в жизни выпадает.
В комнату заглянул Витя, муж Лены. Они были ровесниками, познакомились ещё в институте. Сейчас он стоял в фартуке — мыл посуду на кухне.
— О чём спор?
— Витя, он хочет квартиру продавать, — Лена устало опустилась на стул. — В какие-то биткоины вкладываться.
— Не биткоины, а арбитраж трафика! — обиделся Димка. — Вы не понимаете, это другой уровень. Ладно, давайте так. Лен, тебе квартира нужна? Бери. Но мою долю отдай деньгами. Срочно.
— Где же я тебе столько возьму?
— А это уже твои заботы. Бери кредит, у сватов займи. Мне нужно семь миллионов — и я умываю руки. Квартира твоя целиком, делай что хочешь, хоть музей открывай.
Следующие две недели превратились для Лены и Вити в марафон по банкам и нотариусам.
— Семь миллионов! — Витя сидел на кухне их тесной двушки, сжимая в руках кружку с остывшим чаем. — Лен, мы же на старости лет в кабалу лезем. Нам этот кредит пятнадцать лет выплачивать. По девяносто тысяч в месяц. Мы на море забудем как ездить, машину не сменим…
— Витя, зато квартира в центре будет наша. Полностью. Сделаем ремонт, переедем. А Димка… Не могу я позволить, чтобы он родительский дом чужим людям продал. Он же всё спустит за год, а так — хоть старт у него будет. Может, правда за ум возьмётся.
Сделку оформляли у нотариуса — по закону продажа доли в квартире требовала обязательного нотариального удостоверения. Контора была солидная: кожаные диваны, кондиционер, секретарь с папкой документов. Димка сиял. Подписывал бумаги размашисто, почти не читая.
— Ну всё, родственники! — он хлопнул договором по столу. — Вы меня больше не увидите просителем. Через год на «Мерседесе» приеду вас катать!
Нотариус сдержанно кашлянул.
Когда деньги поступили на счёт, Димка обнял сестру, чмокнул в щёку:
— Не скучай, Ленусь. Спасибо, что выручила. Ты настоящая.
Первые месяцы после сделки прошли в тишине и строительной пыли. Лена с Витей, экономя на бригаде, сами взялись за ремонт.
— Вить, смотри — под старыми обоями газеты за пятьдесят третий год! — Лена стояла на стремянке, счастливая, как ребёнок.
Они сдирали обои слой за слоем, циклевали тот самый отцовский паркет, меняли проржавевшие трубы. Денег не хватало катастрофически — почти вся зарплата Вити и половина Лениной уходили на кредит. Обедали макаронами с луком, одежду не покупали, но чувствовали странное, почти пьянящее счастье.
Это было их место. Их — и ничьё больше.
Лена поменяла все замки — тяжёлые, дорогие, с броненакладками. Повесила новые шторы: светлые, струящиеся. Мама о таких всегда мечтала, но жалела денег.
— Хорошо-то как, Господи, — говорила Лена вечером, сидя с мужем на старом диване, который они заново перетянули. — Тихо. Воздух здесь совсем другой.
Димка не звонил. В социальных сетях мелькали фотографии: пальмы, бассейны, графики на экране ноутбука. Лена ставила отметки «нравится», радуясь, что брат наконец устроился.
Звонок в дверь раздался в ноябре, промозглым вечером. Лена глянула в глазок — и внутри всё оборвалось.
На площадке стоял Димка. Без загара, в лёгкой не по сезону ветровке, с потрёпанным рюкзаком за спиной.
— Лен, открой. Это я.
Она открыла. Брат будто постарел на десять лет. Глаза бегали, пальцы подрагивали.
— Пустишь? Замёрз совсем.
На кухне, обхватив ладонями тарелку с горячим борщом, Димка рассказал свою историю. Обычную. Как в плохом сериале, который смотришь и думаешь: ну не бывает так. Бывает.
Биржа обанкротилась. Партнёр Пашка исчез — вместе с паролями от счетов. Димка пытался отыграться, залез в микрозаймы, продал машину, которую успел купить. Всё ушло в ноль. Потом — в минус.
— В общем, Лен… Мне жить негде. Хозяйка из съёмной квартиры выставила за долги. Можно у вас перекантуюсь? Пару дней, пока на ноги встану.
Лена посмотрела на Витю. Тот стиснул челюсти, но промолчал.
— Живи, — вздохнула она. — В маленькой комнате диван есть. Но временно, Дима. Ты же понимаешь — мы сами еле сводим концы с концами. Из-за того самого кредита.
— Понимаю, не дави! — огрызнулся Димка. И тут же сник. — Я работу найду. Всё верну.
«Пара дней» растянулась на неделю. Потом на две. Потом Лена перестала считать.
Димка не искал работу. Спал до полудня, потом слонялся по квартире, почёсывая живот.
— Лен, а что у вас поесть нормального нет? — спрашивал он, заглядывая в холодильник. — Супы да каши одни. Колбасы бы, сыра хорошего.
— Дима, у нас режим экономии. Мы банку платим девяносто тысяч в месяц. Хочешь колбасы — заработай и купи.
Он хмыкал и уходил к себе.
Но настоящий кошмар начался позже.
В субботу Лена вернулась с работы раньше обычного и увидела в прихожей гору коробок.
— Это что?
— А, вещи перевёз. — Димка вышел из комнаты с яблоком в руке. — У друга в гараже лежали, он попросил забрать. Я в кладовку сгрузил. Места же много.
— Дима, это моя кладовка. Я там банки собиралась хранить.
— Ой, да ладно тебе, Лен. Родному брату угол жалко? Это же и мой дом, я тут вырос. Меня тут каждый угол помнит.
Вечером Витя застал его курящим на кухне — в форточку.
— Дмитрий! — голос мужа стал железным. — Мы договаривались: в квартире не курить. Ремонт свежий, шторы новые.
— Да ладно тебе, Витёк, выветрится. На улице холодина.
А через два дня Лена пришла домой и обнаружила в гостиной незнакомого мужчину. Они с Димкой сидели за накрытым столом, пили коньяк — тот самый, который Витя берёг на Новый год — и закусывали бужениной, купленной по акции «на праздник».
— О, сестра пришла! — Димка был навеселе. — Знакомься, это Валера. Мы бизнес-план обсуждаем.
— Какой бизнес-план? — голос Лены задрожал. — На моей скатерти? Моим коньяком?
— Ну ты чего при людях начинаешь? Жалко, что ли? Мы же семья. Встану на ноги — ящик такого куплю. Валер, не слушай, бабы — они такие, за копейку удавятся.
В тот вечер разразился скандал. Витя, увидев пустую бутылку, молча взял Димку за шиворот и поволок к двери. Валера испарился сам — удивительно быстро для своих габаритов.
— Ты что творишь?! — Димка вцепился в дверной косяк. — Я здесь прописан был! Это квартира родителей! Не имеете права выгонять!
— Ты свою долю продал. За семь миллионов. У нас договор и расписка. — Витя оторвал его пальцы от косяка. — Вон.
Димка ушёл, осыпая их проклятиями и обещая «найти управу».
Ночью Лена плакала, уткнувшись в подушку. Витя лежал рядом, глядя в потолок.
— Лен, — сказал он наконец, глухо. — Выбирай. Или я — или он. Я больше не могу. Я работаю, плачу за эти стены, а он является сюда хозяином и ещё нам хамит. Если он ещё раз переступит порог — я уйду. Квартира тебе останется, плати сама.
Утром Лена позвонила слесарю.
— Мне нужно заменить замок. Да, срочно. И цепочку поставьте.
Через три дня, в воскресенье, снова позвонили в дверь. Настойчиво, требовательно.
Лена посмотрела в глазок. Димка. С ним — девица с ярко накрашенным ртом.
— Лен, открывай! Я ключи, по ходу, где-то потерял. Это Настя, нам переночевать надо, у нас любовь!
Лена стояла у двери, прижавшись лбом к холодному металлу. Сердце билось в горле. «Родная кровь». «Мама бы не одобрила». «Он же пропадёт».
— Ленка, ты уснула там? Открывай! — Димка дёрнул ручку. — Вы что, замки сменили?!
Она глубоко вдохнула. И сказала — громко, чётко, так, чтобы слышали все соседи по площадке:
— Дима, уходи.
— В смысле «уходи»? Ты с ума сошла? Это мой дом!
— У тебя нет здесь дома. Ты его продал. У нас договор купли-продажи, нотариально заверенный, и расписка о получении денег. Полной суммы.
Несколько секунд за дверью было тихо. Потом голос брата сорвался:
— Ах ты… Родного брата выкинула! Всё себе захапала! Я в суд подам! Я дверь выломаю!
Он начал бить в дверь ногой. Грохот пошёл по подъезду.
Витя вышел в коридор с телефоном.
— Не пущу. Вызываю полицию и сразу меняю замки. Попытка незаконного проникновения в чужое жилище. Документы на квартиру у нас на руках. Наряд будет через пять минут.
За дверью стихло. Только тяжёлое дыхание. И шёпот — злой, бессильный.
— Ну и подавитесь вашей квартирой. Живите тут одни. Родни у вас больше нет.
Стук каблуков. Шаги. Лязг лифта.
Лена сползла по стене на пол. Витя сел рядом, обнял за плечи.
— Всё правильно, Лен. Всё правильно.
— Знаю, — прошептала она. — Но как же тошно на душе.
Они просидели так минут десять, прежде чем Витя поднялся.
— Пойдём чай пить. Я торт купил.
На кухне было тепло. Чайник закипал, посвистывая. Лена смотрела в окно на чужие освещённые окна напротив и думала о том, что мама умерла, так и не узнав, каким вырастет её младший сын. И слава богу.
Торт оказался её любимым — медовик. Витя запомнил.
— Спасибо, — сказала она.
Он кивнул. Разлил чай. И они сидели молча, в своей квартире, за которую ещё четырнадцать лет платить, — но своей. И дверь была заперта. И за ней — никого.
