Триста сорок тысяч рублей.
Вера держала в руках три конверта и не могла вдохнуть. Руки тряслись так, что купюры шелестели, выдавая её страх.
Двадцать лет брака. Общий кот. Закрытая ипотека. И муж, который, оказывается, умеет прятать.
«Значит, всё», — стучало в висках. — «Нашёл другую, молодую. Копит, чтобы уйти».
Она ошибалась. Но правда, которую она узнает через час, будет ещё больнее.
Всё началось неделю назад.
Вера полезла в гараже на верхнюю полку за банками для консервации. Хотя сто раз просила Николая разобрать там весь хлам. Но у Николая, как обычно, находились дела поважнее: то машине «здоровье поправить», то с мужиками в нарды, то просто с умным видом в телевизор смотреть.
Она встала на шаткую табуретку, чертыхнулась, потянулась к пыльному углу — и вместо банки нащупала что-то бумажное.
Пакет. Обычный, из супермаркета, замотанный синей изолентой так, будто внутри хранился ключ от бессмертия.
Вера спустилась. Сердце ухнуло вниз, хотя ничего криминального она пока не увидела. Может, запчасти. Или заначка на «чёрный день», про которую мужья любят врать: «Это на резину, дорогая».
Размотала. Внутри — конверт. Белый, толстый.
Открыла.
Деньги. Пятитысячные купюры, сложенные аккуратной стопочкой.
Сто тысяч.
Вера стояла посреди гаража, пахнущего пылью и старым железом, и смотрела на эти бумажки. Мысли закрутились, и каждая следующая была страшнее предыдущей.
Откуда? Николай зарплату приносит исправно, но таких сумм там отродясь не водилось. Премии? Сказал бы. Они двадцать лет вместе, бюджет общий — от кота Барсика до ипотеки, которую, слава богу, закрыли в прошлом году.
— Спокойно, Вера, — сказала она вслух. — Может, на машину копит. Он же хотел что-то менять.
Но интуиция — эта вредная баба, которая просыпается в самый неподходящий момент — шепнула: «Не обманывай себя. На машину копят открыто. А так прячут, когда хотят уйти».
Она сунула конверт обратно, замотала изоленту как было — руки тряслись, вышло криво — и вернула пакет на полку.
Банки брать не стала. Аппетит к заготовкам пропал.
Николай сидел на кухне, ел суп.
— Вер, ты чего бледная такая? — спросил, не отрываясь от тарелки. — Случилось что?
Вера посмотрела на его затылок. На седеющие волосы. На домашнюю футболку с растянутым воротом.
И вдруг увидела чужого человека. Того, кто умеет прятать. У кого есть тайная жизнь.
— Давление, наверное, — буркнула. — Пойду прилягу.
— Ну иди, иди. Таблетку выпей.
«Таблетку, — думала Вера, уходя в спальню. — От тебя бы таблетку. Чтобы развидеть это всё».
Неделю она жила как разведчик в тылу врага.
Присматривалась к мужу так, как не присматривалась даже в первые годы. Куда пошёл? С кем говорит по телефону? Почему задержался?
Раньше не обратила бы внимания. Ну задержался — транспорт у нас как бог на душу положит. А теперь каждая минута казалась уликой.
Николай вёл себя как обычно. Шутил свои дурацкие шутки, смотрел новости, вечерами читал что-то в телефоне. Вера косилась на экран, но он сразу блокировал или переворачивал.
— Что там у тебя? — спросила она, стараясь звучать безразлично.
— Да так, по работе, — отмахнулся.
«По работе» у слесаря шестого разряда в девять вечера? Ну-ну.
В пятницу не выдержала — позвонила Люське.
Люська была подругой со школы. Женщина боевая, трижды разведённая, знающая о мужиках всё самое худшее.
— А я тебе говорила! — торжествующе закричала она, едва Вера закончила рассказ. — Классика! Седина в бороду — бес в ребро. Нашёл молодую, копит на «подушку безопасности», чтобы не с пустыми руками уйти.
— Какая молодая, Люсь? Ему пятьдесят скоро, радикулит, желудок на жареное реагирует…
— Ой, не смеши! Радикулит любви не помеха. Молодая спинку разотрёт, массажик сделает… А деньги прячет, потому что квартиру снимать собирается. Ты проверь хорошенько — может, не один пакет.
Вера положила трубку с ощущением, что её облили чем-то липким.
Но зерно сомнений упало на благодатную почву.
В субботу Николай уехал к приятелю на дачу — помогать с крышей. Вера осталась одна.
Она начала обыск.
Чувствовала себя омерзительно. Как воровка в собственном доме. Но страх, что жизнь рушится, гнал вперёд.
Перерыла шкаф в спальне — ничего. Проверила ящики на балконе — пусто.
Залезла в старую зимнюю куртку Николая, которая висела в кладовке года два. Во внутреннем кармане нащупала плотное.
Конверт.
Ещё один.
Восемьдесят тысяч. И записка — крошечный клочок бумаги: «Сентябрь + 20».
Вера села прямо на пол. Прижала конверт к груди. Слёз не было. Была тупая пустота.
Значит, система. Копит планомерно. «Сентябрь плюс двадцать» — откладывает с халтуры? Или урезает семейный бюджет, а она экономит на колготках и ищет акции в «Пятёрочке», чтобы мужу мясо получше купить?
Пазл сложился. Страшный, кривой, но логичный.
Он готовится уйти.
Вера вспомнила: месяц назад Николай спрашивал, не хочет ли она к маме в деревню на пару недель. «Отдохнёшь, воздухом подышишь». Ага, воздухом. А он тут вещички соберёт — и поминай как звали.
Вечером Николай вернулся довольный, пахнущий свежим воздухом и древесиной.
— Крышу залатали! — похвастался, намыливая руки. — Вер, что на ужин? Голодный как волк.
Она стояла в дверях ванной и смотрела на него.
— Пельмени. В морозилке. Сам сваришь.
Он замер.
— Ты чего? Обиделась, что уехал?
— Не обиделась. Устала.
Развернулась, ушла в спальню. Закрыла дверь.
Слышала, как он топтался в коридоре, вздыхал, гремел кастрюлей.
Хотелось выскочить. Швырнуть конверты ему в лицо. Закричать: «Знаю всё! Вали к своей!».
Но молчала.
Женская гордость смешалась со страхом услышать правду. Вдруг он скажет: «Да, ухожу. Хорошо, что нашла — меньше объяснять».
Этого Вера боялась больше всего.
Прошла ещё неделя. Атмосфера в доме стала такой, что резать можно.
Николай пытался шутить, спрашивал про работу — натыкался на односложные ответы и злые взгляды.
Вера изводила себя. Похудела, осунулась. Под глазами — тени. Коллеги начали шептаться.
— Вер, всё нормально? — спросила начальница Марья Ивановна. — Вид у тебя… неважный.
— Прекрасно всё. Возраст.
В среду нашла третий тайник.
Случайно. Полезла в ящик за квитанцией, уронила папку — из-под неё выпал конверт. Самый толстый.
Сто шестьдесят тысяч.
Итого — триста сорок.
Сумма для их семьи огромная. Сколько же надо было врать?
Вера сидела на кухне, разложив перед собой все три конверта. Терять нечего.
Николай пришёл в семь. Увидел жену за столом. Увидел деньги.
Остановился в дверях, не разуваясь. Лицо посерело.
— Нашла, — тихо сказал. Не спросил. Констатировал.
— Нашла. — Голос дрожал, но Вера держала лицо. — Рассказывай, Коля. На какую жизнь копишь? Квартирку присмотрел? Или машину — с ветерком к новой кататься?
Николай медленно снял ботинки. Прошёл на кухню. Сел напротив. На деньги даже не смотрел — смотрел на Веру.
Глаза уставшие, красные. Не похожие на глаза счастливого любовника.
— Дура ты, Вера, — сказал без злости. — Какая зазноба?
— Не оскорбляй! — взвилась она. — Может, я не модель, но двадцать лет тебе отдала! Стирала, убирала, терпела твои гаражи! А ты… Ты из семьи тащил втихаря!
Он молчал. Барабанил пальцами по столу.
— Думала, мы семья, — прошептала Вера, чувствуя ком в горле. — Всё вместе. А ты… Когда уходить собирался?
— Никуда я не собирался.
— Не ври! Триста сорок тысяч! Год копить! Год мне врал!
Николай вздохнул — тяжело, будто мешок с цементом на плечи положили. Встал. Вышел.
Вера замерла. Сердце билось где-то в горле. Сейчас принесёт чемодан. Или документы на развод.
Вернулся не с чемоданом.
В руках — толстая синяя папка.
Молча положил на стол. Поверх денег.
— Читай.
Вера открыла.
Сверху — заключение врача. Фамилия её. Егорова Вера Павловна. Дата — год назад.
Пробежала глазами: «Образование в левой доле… Подозрение на… Рекомендовано наблюдение… Высокий риск…».
Слова прыгали.
— Что это? — подняла непонимающий взгляд.
— Помнишь диспансеризацию на работе? — Голос Николая звучал ровно, но в нём звенело напряжение. — Год назад. Ты сказала — всё нормально, анализы пересдать. И забыла.
— Ну да… Там вроде ничего страшного…
— Ты забыла. А я нашёл эту бумагу. Ты её выбросила. А я полез в мусорку — чек искал — и увидел.
Он помолчал, глядя в окно.
— Чуть с ума не сошёл, Вер. Полез в интернет, начитался. Позвонил знакомому врачу, показал копию. Он сказал: пятьдесят на пятьдесят. Может рассосаться, а может в любой момент… И если стрельнёт — операция. Срочная. Хорошая. Не в районной — в центре. А это квоты полгода ждать. Или платно.
Вера слушала — слова доходили как через вату.
— Хотел сказать. Честно. Но ты носилась: работа, у Димки сессия в институте, у мамы юбилей… Ты же паникёрша. Себя бы извела. Перестала есть, спать. Я решил — буду сам. И копить.
Он кивнул на деньги.
— Узнавал цены. Операция, реабилитация, лекарства — около пятисот. Брался за всё. Халтуры, подработки, по ночам в такси, когда ты спала. Каждую копейку. Думал: обойдётся — купим тебе шубу. Или в санаторий. А если нет… Должен был быть готов. Не мог допустить, чтобы с тобой что-то случилось из-за денег.
Вера сидела неподвижно.
Перед ней лежали конверты — свидетели его «предательства».
Которое оказалось подвигом.
Год.
Целый год он жил с этим страхом. Один. Смотрел на неё каждый день, гадая: началось или нет? Слушал её жалобы на усталость, вздрагивая от каждого «что-то бок колет».
А она? Злилась. Подозревала в изменах. Думала — разлюбил.
— Коля… — голос сорвался.
Он накрыл её руку своей. Ладонь тёплая, шершавая, родная.
— Не хотел пугать. Просто… не отпущу тебя без боя, Верка. Слышишь?
Стало стыдно. Щёки загорелись. Вспомнила свои мысли в гараже. Люську с её «бесом в ребро». Как смотрела на мужа волком.
Выдернула руку. Закрыла лицо ладонями.
Заплакала. Не красиво, не как в кино — навзрыд, по-женски, размазывая слёзы.
— Ну ты чего? — растерялся Николай. Вскочил, стал гладить по плечу — неловко, как утешают ребёнка. — Всё хорошо. Денег накопили. Завтра пойдём к врачу, к самому лучшему. Может, там и нет ничего.
Вера плакала не от страха за здоровье.
Плакала от того, что чуть не разрушила всё подозрениями.
И от того, какой он дурак. Любимый, упрямый дурак.
— Почему молчал? — всхлипывала. — Разве так можно? Я с ума сходила! Думала — бросаешь!
— Бросаю? — грустно усмехнулся. — Куда я без тебя? Кто носки искать будет?
Ночью Вера не спала.
Лежала, слушала ровное дыхание мужа. Он уснул мгновенно — видимо, вымотался за этот разговор больше, чем на халтурах.
Думала.
Прав ли он был? Имел ли право скрывать?
С одной стороны — забота. Взял удар на себя. Берёг её нервы.
С другой — это её жизнь. Её тело. А он решил за неё. И этот год… Могли бы прожить иначе. Бережнее друг к другу. Куда-то съездить. А вместо этого он надрывался, она жила в рутине, не зная про дамоклов меч над головой.
И ещё обида — странная, горькая. На то, что он оказался сильнее. Смог молчать и делать. А она, едва найдя конверт, сразу нарисовала картину предательства.
Значит, не верила в него? Двадцать лет брака — и не уверена, что не предаст?
Это кололо больнее любого диагноза.
Утром встала первой. Приготовила яичницу с колбасой — как он любит.
Николай вышел помятый, заспанный. Опасливо покосился на жену.
— Садись. Ешь, пока горячее.
Он сел. Взял вилку.
— Коль.
— А?
— Запиши нас к врачу. К платному.
— Сегодня позвоню.
— И ещё… — Она повернулась от плиты. — Никогда больше так не делай. Слышишь? Если что-то случится — говори. Даже если страшно. Я не хрустальная. А от вранья умру быстрее, чем от любой болезни.
Он отложил вилку. Посмотрел серьёзно.
— Понял. Обещаю.
— Ешь, спасатель. И деньги убери. В банк положи. Лежат тут, глаза мозолят. Как будто банк ограбили.
Визит назначили через два дня.
Эти дни Вера жила в странном состоянии. Страх болезни почему-то отступил. На первом плане — щемящая близость с мужем.
Ходили по магазинам, обсуждали мелочи — и Вера ловила себя на том, что постоянно его касается. За руку возьмёт, плечом прижмётся. Как в молодости.
Словно оба выжили в катастрофе.
В клинике было светло, чисто. Пахло кофе, а не хлоркой.
Доктор — солидный мужчина в очках — долго смотрел снимки, хмурился, печатал что-то в компьютере.
Николай сидел рядом, сжимая руку Веры так, что пальцы побелели. Его колено мелко дрожало.
— Ну что, — наконец сказал врач. — Вера Павловна, вы везучая женщина.
Николай перестал дышать.
— Динамики нет. Образование закапсулировалось. Размер не меняется, злокачественности не вижу. Операция не нужна. Наблюдение раз в полгода. Живите спокойно.
Из Николая вышел воздух — длинный, шумный выдох. Он осел на стуле, словно вынули стержень.
— Точно? Уверены? Деньги есть, если надо…
— Не надо, — улыбнулся врач. — Поберегите. Съездите в отпуск. Витаминов поешьте. Нервы полечите — они у вас, батенька, никуда не годятся.
Вышли на улицу. Солнце било в глаза. Люди спешили, машины гудели. Жизнь шла своим чередом.
Николай достал телефон, посмотрел время.
— На работу ещё успею…
Вера дёрнула его за рукав.
— Какая работа? Слышал, что врач сказал? В отпуск!
— Это же фигурально… Отпуск у меня в ноябре…
— Возьмёшь за свой счёт. — Она рассмеялась — легко, свободно. — Поехали домой. Хочу торт. Большой, жирный. И чай.
Николай посмотрел на неё — и в его глазах наконец исчез затравленный страх, который жил там целый год.
Улыбнулся. Широко, щербато — как двадцать лет назад.
— Поехали. Только чур я выбираю. Ты вечно берёшь этот с безе, он крошится на диван.
— Бери какой хочешь. Хоть с селёдкой.
Они шли к метро, держась за руки. Два немолодых, уставших человека, которые только что выиграли войну. О которой никто, кроме них, не знал.
Люське Вера ничего не сказала.
— Ошиблась я, Люсь. Никакой женщины. На ремонт копил. Сюрприз хотел.
— Ой, ну слава богу! — разочарованно протянула подруга. — А то я уж думала — будет что обсудить…
Вера положила трубку. Посмотрела на мужа — он возился с пультом, ругаясь на батарейки.
— Коль.
— М?
— А давай правда ремонт? Кухню поменяем. Дверца висит год — сил нет.
Он прищурился.
— Давай. Только цвет я выбираю. А то опять розовый — потом с мужиками стыдно чай пить.
— Договорились. Не розовый.
Засмеялись. Без надрыва, без истерики. Просто — жизнь.
Обычная, сложная, запутанная. В которой конверт с деньгами может означать предательство, а может — спасение.
И не угадаешь, пока не откроешь.
Через месяц начали ремонт.
Деньги таяли быстро — стройматериалы нынче дороги. Но каждый раз, расплачиваясь за плитку или обои, Вера чувствовала странное удовлетворение.
Эти деньги предназначались для беды. Для боли, больничных палат и страха.
А уходят на уют. На новую жизнь. На занавески.
Она откупалась от болезни. Меняла энергию страха на энергию созидания.
Однажды вечером, когда клеили обои в коридоре — измазанные клеем, уставшие — Николай вдруг сказал:
— Знаешь, Вер… Если бы ты не нашла… Я бы, наверное, так и молчал. До последнего.
— И был бы дураком. Большим седым дураком.
— Наверное. Но я считаю — мужик должен решать проблемы сам. Не грузить.
Вера слезла со стремянки. Подошла. Ткнула пальцем в грудь — прямо в пятно клея на старой футболке.
— Мужик должен доверять своей женщине. Понимаешь? Мы не соседи. Мы — одна сатана. Тебе плохо — мне плохо. Тебе страшно — мне страшно. Делить надо. И радость, и беду. Поровну.
Он посмотрел внимательно.
— Ладно. Буду учиться. В пятьдесят, конечно, поздновато…
— Никогда не поздно. Обои без пузырей научился клеить — и это освоишь.
Чмокнула его в колючую щёку.
— Пошли чай пить. Я бутербродов наделала.
Сидели на полу среди рулонов обоев. Пили чай из разномастных кружек. Спорили, куда вешать зеркало.
А папка с документами лежала теперь на верхней полке. В том самом пакете, где были деньги. Далеко — без табуретки не достать.
Вера знала, что она там. И Николай знал.
Но теперь это был не секрет, разделяющий их.
Просто бумага. Часть истории. Часть их общей, непростой, но настоящей любви.
Иногда, глядя на мужа, Вера думала: «Он меня спас. Не деньгами. Тем, что был готов всё отдать. И это важнее любой операции».
Но вслух не говорила.
Зачем баловать? Зазнается — перестанет мусор выносить.
А мусор сам себя не вынесет. Даже если у тебя жена — «везучая женщина».
