Телефон предательски задрожал в руке, готовый выскользнуть в любой момент.
— Папа, что ты несёшь?! Какое завещание?! — вскрикнула Лена, не в силах скрыть охватившее её волнение.
Фраза Анатолия Степановича прозвучала, как гром среди ясного неба. Она резко поднялась со стула, смотрела молча на отца, не в силах прийти в себя.
Обычные, казалось бы, слова ударили наотмашь. В ушах зашумело, а сердце забилось так сильно, что, казалось, готово было проломить грудную клетку. Что случилось? Может он болен и никому об этом не говорил?
Она глубоко вздохнула, пытаясь унять внутреннюю дрожь. В голове крутились тысячи мыслей, но произнести их вслух она не могла. Как будто кто-то невидимый сдавил горло, не давая вымолвить ни слова.
— Успокойся. Я просто решил привести документы в порядок. Возраст ведь уже. Семмьдесят стукнуло.
— Пап… — наконец выдавила она, — говори как есть. Завещание просто так не пишут.
— Ну, если честно.. Здоровье стало подводить, — голос отца провода звучал приглушённо, словно он говорил через силу. Аритмия, давление скачет. — Лучше сейчас занятся этой бумажной волокитой, пока я в ясном уме и в трезвой памяти.
Лена почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она прислонилась к кухонному столу, чтобы не упасть. Эти слова, такие простые и откровенные, словно ножом резанули по сердцу.
— Папочка, — прошептала она, и голос предательски дрогнул, — может, тебе к врачу? Давай я приеду, помогу?
В трубке повисла тяжёлая пауза. Казалось, даже дыхание отца стало слышнее — прерывистое, с хрипотцой.
— Доченька, — наконец произнёс он, — я всё уже обдумал. Я сам справлюсь, всё хорошо.
Каждое его слово падало на душу Лены тяжёлым камнем, и она не могла заставить себя произнести что-либо ещё. В горле стоял ком, а в глазах предательски защипало. Девушка словно предчувствовала приближение какой-то страшной тайны, чудовищной беды, которая могла произойти с отцом.
Первые лучи рассвета проводили Лену к родительскому дому. Она остановилась на мгновение, рассматривая знакомый до мелочей фасад, и почувствовала, как в груди защемило от давно забытого чувства вины. Как давно она здесь не была… Дни сливались в бесконечную череду рабочих встреч, отчётов и дедлайнов. Звонки родителям становились всё короче, а встречи — всё реже, лишь по большим праздникам, словно по обязанности.
Вчерашний разговор о завещании и проблемах со здоровьем словно разбудил её, вырвал из привычного круговорота дел, заставил взглянуть на жизнь под другим углом. Лена глубоко вздохнула, собираясь с мыслями, и постучала в дверь.
— Папочка! — радостно воскликнула она, входя в прихожую. — Я тут продуктов купила. Смотри, всё самое полезное: творог обезжиренный — для сердца очень полезно. А ещё рыбку красную взяла, свеженькую, и овощи прямо с рынка.
Лена старалась говорить легко и непринуждённо, словно ничего не произошло, словно вчерашний разговор о завещании и проблемах со здоровьем не оставил в её душе тяжёлого осадка. Она торопливо разгружала пакеты, выкладывая продукты на кухонный стол, будто этим могла отогнать мрачные мысли.
— Ого сколько всего. Чего это ты так?
— Как что? — воскликнула Лена, стараясь скрыть тревогу за показной бодростью. — В твоём возрасте нужно пристальней относиться к здоровью, питание подбирать правильное.
Оглядываясь назад, мысли о занятости, острыми иглами впивались в сознание Лены. Когда два года назад отец попал в больницу с инфарктом, она нашла время только на один визит — короткий, всего пятнадцать минут. Сейчас, раскладывая продукты в отцовском холодильнике, она не могла избавиться от чувства горького стыда. Как легко было прятаться за занятостью, как просто было откладывать встречи на потом.
— Чай? Кофе?
— Да, можно чай.
Лена опустилась на стул, машинально разглаживая скатерть. Её взгляд скользил по знакомым с детства углам, словно пытаясь запечатлеть каждую деталь. Но мысли предательски сворачивали в другую сторону.
Трёхкомнатная квартира в центре города — просторная, светлая, с высокими потолками. В памяти всплыла недавняя оценка недвижимости, которую она случайно видела в интернете. Дача в Подмосковье — старый, но крепкий дом с участком, где отец каждое лето выращивал свои знаменитые помидоры. Даже старенькая машина, которую он так любил, теперь казалась ценным активом, а гараж в кооперативе — настоящей находкой.
Она пыталась отмахнуться от этих мыслей, убеждая себя, что просто оценивает имущество отца, как заботливая дочь. Но где-то глубоко внутри закрадывалось неприятное чувство расчёта, которого она сама от себя не ожидала. Эти мысли были словно чужими, но упорно возвращались, отравляя теплоту её внезапного визита.
Лена одернула себя, пытаясь сосредоточиться на настоящем моменте. Сейчас важно было только одно — быть рядом с отцом, пока есть такая возможность.
— Ты хотела о чём-то поговорить?
— Просто хотела… — Лена заставила себя улыбнуться, стараясь, чтобы голос звучал непринуждённо. — Хотела узнать, как ты живёшь? Может, помощь нужна?
Вопрос прозвучал неловко, почти искусственно. Она сама понимала, что запоздало проявляет заботу, но не могла найти других слов. Её взгляд всё ещё скользил по комнате, словно ища что-то важное, но мысли разбегались в разные стороны.
— Пока сам справляюсь, стараюсь больше двигаться. Гуляю каждый день, хорошо вот собаку завёл недавно.
— Может ты к нам переедешь? — слова вырвались неожиданно даже для неё самой. — Я рядом буду. Готовить не нужно, убираться тоже. Гуляй себе и наслаждайся жизнью.
— А как же твоя семья? Муж, дети?
— Да они только рады будут!
Лена постоянно ловила себя за мыслью, как плохо она делала вид, что искренне беспокоится о его здоровье. Смотря отцу в глаза, она не могла отделаться от чувства жгучего стыда. Когда он просил приехать и помочь ему с ремонтом, Лена посоветовала нанять рабочих. Когда наступило время копать картошку, Лена тоже была занята, некогда. Теперь всё бросает и предлагает переехать к нему жить. Неестественно, наигранно. От чего мужчине было в разы больнее, если бы она к нему просто не приехала.
Следом об отце вспомнил старший брат. Приехал сразу с риелтором.
— Отец, привет! — воскликнул брат, широко улыбаясь. — Что-то давно не виделись! Как жизнь молодая, как самочувствие?
Его появление было настолько неожиданным, что отец замер на месте. В голове промелькнула мысль: «Неужели он уже знает про завещание? Лена сообщила?»
Отец, казалось, не придал особого значения внезапному визиту. Он лишь кивнул, продолжая сидеть за столом, словно ожидая, что последует дальше. Риелтор, не теряя времени, уже осматривал комнаты, что-то помечая в своём блокноте.
Внутри закипало раздражение. Этот визит выглядел слишком уж нарочитым, слишком расчётливым. Мужчина лишь устало прикрыл глаза, словно эта ситуация выматывала его сильнее, чем болезнь.
— А я вот решил заглянуть, узнать, как ты тут один справляешься, — продолжал брат, но его слова звучали неубедительно даже для самого себя.
— Три года не виделись, Серёж… — голос отца звучал немного устало, но в нём проскальзывала лёгкая укоризна.
— Да время летит! — беззаботно отмахнулся Сергей. — Работа, знаешь, семья… Всё как у всех.
Его улыбка казалась слишком искусственной, а слова — заготовленными заранее. Риелтор тем временем продолжал методично осматривать квартиру, делая пометки в своём планшете.
Отец молча кивнул, его взгляд скользнул мимо сына, словно тот был не более чем призраком из прошлого. В этой сцене было что-то неестественное, натянутое, будто оба понимали истинную причину внезапного визита, но предпочитали делать вид, что всё в порядке.
В воздухе повисло тяжёлое молчание, нарушаемое лишь шуршанием бумаг и шагами риелтора. Отец снова опустил глаза, словно не желая встречаться взглядом с сыном, чьё появление было столь неожиданным и в то же время предсказуемым.
— Так что приехал?
— Погостить у тебя думал, пару дней. Ты не против? Помогу тебе с ремонтом, вижу обои надумал переклеивать? Полы ещё обновить нужно.
— Зачем всё это? Да и дорого, у меня нет столько.
— Да я всё оплачу, какие проблемы. Нужно только твоё согласие.
Интересно, когда отец просил сына занять ему до пенсии, денег не было. А тут сразу большая сумма, на ремонт.
Сергей методично обследовал каждый уголок квартиры. Его движения были отточенными, профессиональными — словно он не просто осматривал жильё отца, а оценивал потенциальную сделку. Он достал рулетку, замерял комнаты, заглядывал за шкафы, изучал состояние окон и стен. Даже в тесную кладовку протиснулся, будто там могло быть что-то особенно ценное.
Риелтор молча следовал за ним, делая пометки в своём планшете, фотографируя помещения, отмечая особенности планировки. Его присутствие создавало особую атмосферу — деловую, расчётливую, совершенно неуместную в домашней обстановке.
Наконец, закончив с осмотром, Сергей повернулся к отцу. Его улыбка стала ещё более натянутой, искусственной.
— Батя, — начал он, стараясь придать голосу непринуждённость, — а документы на квартиру где хранишь? Надо же всё проверить, оформить…
В его голосе проскользнула деловая нотка, та самая, которую отец так хорошо помнил по телефонным разговорам сына, когда речь заходила о работе. Только сейчас эта нотка звучала особенно пронзительно, особенно неуместно.
— Что оформить? Я всё сам сделаю. Риелтора ещё зачем-то притащил.
— Нужно же оценить стоимость. В завещании чтобы всё чётко было, без ошибок.
«Какие все заботливые стали сразу», — пронеслось в голове у отца горькой усмешкой. Ещё недавно ни звонков, ни визитов — только редкие поздравления по праздникам. А теперь вдруг и здоровье его беспокоит, и квартира интересует, и документы понадобились.
Он сидел в своём любимом кресле, наблюдая за суетой, и в душе поднималась горькая волна разочарования. Словно по щелчку выключателя все вдруг вспомнили о его существовании. Словно до этого момента он был не нужен никому, пока не заговорил о завещании.
Отец машинально разгладил скатерть на столе, вспоминая, как раньше они собирались всей семьёй, как смеялись, как делились новостями. Теперь же его дети пришли не поговорить, не обнять, а с конкретной целью — оценить наследство.
Через пару дней в дверь позвонили. На пороге стояла младшая дочь Ольга с двумя внуками — шумными, взъерошенными мальчишками лет пяти-шести.
— Папочка! — воскликнула Ольга, внося в квартиру вихрь детского смеха и суеты. — Вот, решила тебя с внуками познакомить, а то ни разу не виделись!
Дети, не дожидаясь разрешения, уже носились по комнатам, исследуя каждый уголок. Один из них тут же забрался на диван, второй потянулся к книжной полке.
Ольга, словно не замечая лёгкой напряжённости в воздухе, начала суетиться:
— Ой, у тебя тут так уютно! А где твоя любимая чашка? Сейчас чайку попьём, поболтаем…
Её голос звучал слишком громко, слишком искусственно радостно. Отец молча наблюдал за этой суетой, отмечая, как ловко дочь перевела разговор на бытовые темы, как старательно избегает смотреть ему в глаза.
— А как ты себя чувствуешь, пап? — спросила она, наконец присаживаясь рядом. — Может, тебе что-то нужно?
В её словах слышалась та же фальшь, что и в визитах других детей. Только теперь это была фальшь, приправленная детским смехом и беготнёй, словно живой щит, за которым скрывалось истинное намерение визита.
— Ничего не нужно. У меня всё есть. После смерти матери привык жить в тишине, один. Скоро наверное увидимся с ней, расскажу ей, каких детей мы сей воспитали.
— Не говори так! Тебе ещё жить и жить, семьдесят всего.
— Семьдесят, да, молодой ещё, — ёрничал отец.
— Папа, я хотела спросить… Ты завещание уже составил. Лена мне сказала, что собрался документы в порядок привести.
— В процессе, да. Скро с юристами всё оформим и подпишем.
— И как между детьми делить будешь?
— Ещё не решил.
— Надеюсь внукам тоже достанется что-нибудь. Они ведь у тебя единственные пока. Серёга и Лена не торопяться тебя дедушкой делать.
— Это да… Тридцать лет им, а всё молодые да независимые. Карьера, работа, личная жизнь… Только про отца вспомнили, когда прижало.
— Вот и учти это, пожалуйста. Внукам в первую очередь недвижимость нужна, образование.
Спектакль набирал свои обороты…
Теперь каждый играл свою роль в этой циничной постановке под названием «Забота о родителе».
Лена, словно по расписанию, стала появляться через день. Лена готовила диетические блюда, наводила порядок в квартире, покупала дорогие лекарства. Даже к врачу записала — к платному, «очень хорошему», как она подчёркивала.
Её забота была показной, выверенной до мелочей. Она составляла меню, измеряла давление, контролировала приём таблеток — всё это с таким усердием, будто хотела компенсировать годы своего равнодушия. Но в её действиях не было искренности, той душевной теплоты, которой так не хватало отцу.
Сергей нанял бригаду рабочих, которые занялись заменой старого линолиума, натяжного потолка, обоев. Довольный своей инициативой, регулярно отчитывался о прогрессе ремонта, подсчитывал затраты, планировал дальнейшие шаги. Для него это стало не просто ремонтом квартиры — это была инвестиция в будущее.
Ольга действовала иначе. Она словно решила взять отца измором, постоянно привозя к нему внуков. Мальчишки носились по квартире, разбрасывали игрушки, громко смеялись и кричали. Поначалу отец радовался визитам малышей, но вскоре их появление стало напоминать осаду. Визиты становились всё чаще и продолжительнее. Ольга, будто не замечая усталости отца, настаивала на том, чтобы дети проводили с ним как можно больше времени. Она рассказывала, как важно дедушке общаться с внуками, как это полезно для его здоровья и настроения. Манипуляции Ольги были очевидны. Показная забота стала ещё одним элементом общего спектакля. Ольга говорила о том, как важно сохранить семейные традиции, как здорово, что внуки знают своего дедушку.
Отец наблюдал за всем этим, молча, с горечью в глазах. Он видел истинную суть происходящего, понимал мотивы своих детей, но уже не имел сил что-либо изменить. Теперь ему оставалось только ждать финала этой драмы, в которой он стал главным действующим лицом против своей воли.
Анатолий Степанович сидел в своём кресле, наблюдая за суетой в его квартире, и горькая усмешка не сходила с его лица. Тридцать лет прошло с тех пор, как не стало Маши — его любимой жены, матери его детей. Десять лет он жил один, справлялся со всем сам, не жаловался.
В памяти всплывали похороны, искренние слёзы детей, их обещания заботиться о нём. Неделя… всего лишь неделя они продержались, проявляя внимание. Потом звонки стали только по праздникам, потом раз в год, а потом и вовсе затихли. Когда он болел, никто не приехал. В больнице лежал — лишь пара визитов, да и то короткие. На дачу ездил один, с трудом обрабатывая грядки. Просил о помощи — все были заняты. А теперь, когда речь зашла о завещании, вдруг все вспомнили об отце.
Он вспоминал Машу, как они жили все эти годы вдвоём, как воспитывали детей. Она всегда говорила, что главное — это искренность в отношениях, что нельзя забывать о родителях, что семья — это не просто слово. Теперь, глядя на показную заботу детей, на их спешку, на их расчётливые действия, он понимал, что они так и не усвоили тех простых истин, которые им пытались привить. Их внезапная «забота» была для него ещё обиднее, чем полное равнодушие.
Анатолий Степанович закрыл глаза, пытаясь отогнать тяжёлые мысли. Десять лет одиночества научили его не ждать многого от судьбы, но видеть фальшь в поступках собственных детей было особенно больно.
А теперь вот — любящие дети. Заботливые. Внимательные.
— Папа, продукты какие нужно купить? — Лена суетилась по дому.
— Посмотри на холодильнике, список написал.
— А давление сегодня с утра сколько было?
— Сто шестьдесят на сто.
— Ничего себе. Таблетки выпил?
Забота. Если бы не знал причину, может, и поверил бы.
На выходных, как будто совершенно случайно, все трое собрались в квартире отца. Совпадение, конечно же, было неслучайным — каждый из них сыграл свою роль в этой «случайной» встрече.
Лена хлопотала на кухне, готовила ужин. Сергей зашёл «проверить», как продвигается ремонт, демонстрируя свою вовлечённость в улучшение отцовского комфорта. Ольга появилась с пакетами продуктов, которые она «захватила по пути», сопровождая свой визит громкими рассказами о том, как сложно было выбрать самые свежие овощи.
В квартире царила искусственная атмосфера семейного тепла. Дети рассаживались за столом, улыбались друг другу, обменивались ничего не значащими фразами. Притворство было настолько очевидным, что даже незваным гостем в этой сцене казался сам отец.
— Вот так собрались, как в старые добрые времена! — произнесла Лена, старательно изображая радость, и её голос прозвучал неестественно звонко. — Прямо как в детстве, правда, пап?
Анатолий Степанович лишь молча кивнул, не поднимая глаз. Он слишком хорошо помнил те «добрые времена», о которых говорила дочь, — когда семья была настоящей, а не навязанной обстоятельствами.
—— Пап, а ты помнишь, как мы раньше на дачу выбирались? — внезапно оживился Сергей, словно пытаясь заполнить неловкую паузу. Его голос звучал неестественно бодро, почти форсированно. — Такие классные выходные были: и шашлыки на мангале, и в речке купались, и за ягодами ходили…
Ольга и Лена переглянулись, будто забыли, что у отца есть ещё и дача.
— Как давно я там не была, — сказала Лена. — Как она там? В каком состоянии?
— Нормально, стоит, не сгнила ещё. Сосед приходит, печь растапливает, собаку кормит.
— Нужно как-нибуль съездить, шашлыки пожарить все вместе.
— Заодно и с огородом поможете, — неожиданно предложил Анатолий Степанович, внимательно наблюдая за реакцией детей.
При слове «дача» глаза детей мгновенно вспыхнули жадным блеском. Пятнадцать соток земли, крепкий кирпичный дом, баня и гараж — Это же просто сокровище, целое состояние по нынишним ценам на недвижимость.
Анатолий Степанович сразу заметил эту неискреннюю, почти хищную заинтересованность в глазах детей при упоминании дачи. Ещё минуту назад они делали вид, что заботятся о нём, а теперь в их взглядах читался только холодный расчёт. Дача, которую он столько лет в одиночку поддерживал в порядке, для них превратилась в лакомый кусок наследства.
На дачу поехали на следующий день.
— Папа, может, я поведу? — предложил отец.
— Нет, что ты, — сказал Сергей. — У тебя зрение хромает, ты поспи лучше.
Дорога до дачи заняла ровно два часа. Всё это время молодые люди сидели в машине, погружённые в свои расчёты и обсуждения. Их голоса то затихали, то вновь наполняли салон приглушёнными переговорами.
Сергей, сидевший за рулём, время от времени бросал короткие фразы, уточняя детали. Ольга, расположившаяся на переднем пассажирском сиденье, делала пометки в телефоне, словно составляла бизнес-план. Лена на заднем сиденье молча кивала, изредка вставляя свои замечания.
Они обсуждали варианты продажи участка, возможные цены, расходы на оформление документов. В их разговорах проскальзывали фразы о перепланировке дома, о потенциальной прибыли, о том, как лучше разделить будущие доходы.
Анатолий Степанович, ехавший с ними, молчал, иногда погружаясь в сон. Он смотрел в окно на мелькающий пейзаж, и в его душе разрасталась пустота. Эти два часа казались ему вечностью, наполненной неискренними разговорами и холодным расчётом.
Для него эта дорога была путешествием в прошлое, полным тёплых воспоминаний. А для детей — лишь этапом на пути к потенциальной выгоде, ещё одним пунктом в их планах на будущее, где ему уже не было места.
— Баню лучше переставить на другое место, ближе к лесу.
— А здесь лучше теплицу поставить.
— Бассейн можно купить и бутут для детей!
Мысленно они уже всё поделили и всё тут обновили.
Анатолий Степанович сразу же направился к соседнему участку. Николай Петрович — его ровесник и такой же одинокий вдовец — всегда был единственным человеком, с кем он мог по-настоящему поговорить по душам.
Старый друг встретил его на крыльце, и в его глазах Анатолий Степанович прочёл то же понимание и ту же боль, что жила в его собственном сердце. Они обнялись.
— Здравствуй, Толя, — тихо произнёс Николай Петрович, приглашая гостя в дом. — Надолго приехали?
В доме у соседа пахло деревом и сыростью — теми самыми запахами, которые Анатолий Степанович так любил. Здесь не было показного благополучия и фальшивой заботы, только искренность и понимание.
Они сели за стол, и пока Николай Петрович ставил чайник, Анатолий Степанович рассказал о недавнем визите детей, об их неискреннем интересе к даче и наследству, о том, как больно ему видеть эту внезапную заботу.
Николай Петрович слушал молча, лишь изредка кивая головой. В его глазах Анатолий Степанович читал полное понимание — ведь судьба соседа была такой же горькой. Его собственные дети тоже редко наведывались в гости. Звонили лишь по большим праздникам, да и то короткими, дежурными фразами. Помощи от них не дождаться — каждый занят своей жизнью, своими проблемами.
— Понимаю я тебя, — Николай Петрович тяжело вздохнул, опустив глаза в чашку с чаем. — У меня та же песня была. Только слух про наследство пронёсся — как на всех парах примчались. Деньгами перед носом вертели, на огороде помогали, заботу изображали, чуть ли не на руках носили. А я-то видел всё насквозь…
Он помолчал немного, собираясь с мыслями.
— В итоге всё имущество Людке отписал, сожительнице. Она-то единственная и была рядом по-настоящему, без всяких там расчётов. Кормила, поила, утешала — от души, без задней мысли
— А дети?
— Обиделись естественно. Не общаются больше, даже не пишут, — Знаешь, — продолжил сосед, разливая чай по чашкам, — они ведь даже не поняли ничего. Ни тогда, ни сейчас. Думают, что я ошибся, что поступил подло. А я просто увидел, кто есть кто, на самом деле.
Когда Анатолий Степанович вернулся, картина предстала перед ним во всей красе. Каждый из детей был занят своим делом, словно деловая встреча проходила.
Сергей, вооружившись планшетом, сосредоточенно чертил план участка, помечая каждый квадратный метр. Лена, вооружившись блокнотом, методично пересчитывала комнаты в доме, загибала пальцы, что-то прикидывала в уме.
Ольга же, устроившись на веранде, увлечённо рассказывала детям о ценности загородного дома и свежого воздуха.
В этой деловой суете никто даже не заметил возвращения отца.
Вернулись в город поздно. Дети разъехались по домам, пообещав скоро снова приехать.
Анатолий Степанович медленно опустился за стол, его руки слегка дрожали, когда он доставал чистый лист бумаги. Решил написать черновой вариант завещания. Несколько секунд он просто смотрел на белый лист, собираясь с мыслями. Затем взял ручку и начал писать твёрдым, размашистым почерком:
«Я, Соколов Анатолий Степанович, находясь в здравом уме и твёрдой памяти, полностью осознавая значение своих действий…»
Утром позвонил нотариусу. Записался на среду.
— Подписываем? Всё проверили? — спросила нотариус.
— Да.
Всё проверили, сделали копию, заверили.
Решил позвать детей к себе на разговор.
— Нужно кое-что вам сообщить.
Все напряглись. Кажется отец решил как он поделит между детьми наследство.
— Вчера я был у юриста. Составили завещание.
— Так… — Лена не выдержала.
— Квартиру я завещаю детскому дому, в котором вырос, — голос Анатолия Степановича звучал твёрдо и решительно. — Дачу передаю Николаю Петровичу, моему соседу. Он единственный, кто по-настоящему заботится об участке, огород убирает, дом в порядке держит.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— А все денежные сбережения идут на благотворительность — в фонд помощи одиноким старикам. Пусть те, кому сейчас тяжело, получат хоть немного тепла и заботы.
Тишина.
— Па-па… — пролепетала Ольга, не в силах закончить фразу. — Ты… ты же шутишь, правда?
Но в ответ она встретила лишь спокойный, пронизывающий взгляд отца, в котором не было ни тени насмешки.
Лена побелела.
— Папа… ты серьёзно?
— А как же мы? — спросил Сергей.
— А что вы? Вспомнили обо мне, только когда речь про завещание зашла? Хороши детки. Вспоминали об отце только раз в год, а тут прям забота через край льётся.
— Папа, это не честно! Как же внуки?
— Внуки знать не знали, что у них дед есть. Честно делать вид, как вы любите отца? Честно просто изображать заботу и внимание?
— Мы не изображаем…
— Да? — Анатолий Степанович усмехнулся, его голос звучал жёстко и иронично. — Лена каждый день мне давление измеряет, за продуктами ходит. Будто я немощный старик, который без её помощи шагу ступить не может. А на самом деле просто хочет показать, какая она заботливая!
Он сделал паузу, давая детям возможность осознать сказанное.
— Сергей без моего ведома ремонт в квартире затеял — наверное, чтобы потом дороже продать. Ольга внуков мне навязывает, на жалость давит, будто я не вижу, как она их использует в своих играх.
Его взгляд обвёл ошарашенные лица детей.
— Думаете, я не видел, как вы тут недвижимость оцениваете? Как считаете квадратные метры, как прикидываете, сколько можно выручить за продажу? Я всё видел. И понял, что вы пришли не ко мне, а за моим имуществом.
В его голосе звучала горькая правда, которую дети боялись признать.
Молчат. Нечего сказать.
— Папа, мы просто хотели всё исправить. Поняли, как были неправы.
— Что исправить? — голос Анатолия Степановича дрожал от сдерживаемого гнева. — Где вы были, когда просил приехать? Где были, когда мне нужны были деньги на операцию.
Он сделал шаг вперёд, его глаза сверкали от обиды.
— А где вы были, когда я упал на даче, руку сломал? Звонил вам, никто трубку не брал. Где были тогда ваши заботливые лица? Где было ваше внимание?
Его голос становился всё громче, в нём звучала боль и горечь.
— Вы появились только сейчас, когда услышали про наследство! А когда нужна была настоящая помощь, когда требовалась реальная забота — вас не было рядом. Никого из вас!
В доме повисла тяжёлая тишина. Слова отца, словно тяжёлые камни, давили на совесть детей.
— Мы не знали…
— Не знали, потому что не звонили. Не интересовались.
Ольга заплакала.
— Папа, прости нас…
— Поздно, Оля. Мне семьдесят лет. Вас уже не перевоспитаешь.
Сергей встал.
— Знаешь что, родители так не делают. Нормальные люди всё детям оставляют, а не соседям! Это просто эгоизм.
— Чужие люди стали мне роднее вас! Они моя семья. Вам отец не нужен.
— Мы просто заняты были, — пролепетала Ольга, опустив глаза. — Много работы, семья…
Сергей попытался что-то добавить, но отец перебил его резким жестом.
— У всех семья и работа, — голос Анатолия Степановича звучал спокойно, но в нём слышалась такая боль, что у детей сжалось сердце. — Только хорошие дети всегда находят время для близких и любимых людей. Всегда, понимаете? Не тогда, когда им что-то нужно, а просто потому, что любят.
Он обвёл взглядом своих детей, стоящих перед ним с виноватыми лицами.
— Вы сами выбрали свой путь. И теперь пожинайте его плоды. А я выбрал свой — путь честности и справедливости. И не мне вас судить за то, какими вы выросли.
В его словах звучала такая глубокая печаль, что даже самые черствые сердца не могли остаться равнодушными. Но было уже поздно что-либо менять — решение было принято, и время упущено.
Дети ушли. Обиделись.
— Прощай папа… Больше ты нас не увидишь.
— Десять лет без вас жил и дальше проживу.
Анатолий Степанович остался в пустой квартире. Тишина давила на уши, но он уже привык к ней. Медленно, словно выполняя ритуал, он поставил чайник на плиту. Знакомый свист закипающей воды немного успокоил его.
Пока вода грелась, он включил телевизор. Экран осветил комнату тусклым светом. Новости сменялись рекламой, реклама — очередным сериалом. Картинки мелькали перед глазами, но мысли были далеко.
Он сел в своё любимое кресло, обернул руки вокруг чашки с горячим чаем. Пар поднимался к лицу, оставляя на стёклах очков влажные следы. Телевизор бубнил что-то о последних событиях, но слова доносились словно издалека.
В этой тишине и одиночестве он наконец-то чувствовал себя свободным. Свободным от притворства, от фальшивой заботы, от расчёта в глазах близких. Теперь он знал, что поступил правильно. Пусть даже никто из его детей этого не понял.
Телефон молчал. Конечно, молчал. Анатолий Степанович даже не удивился — чего ещё ожидать? Спектакль закончился, фальшивая забота испарилась, словно её и не было.
Прошла неделя. Тяжёлая, гнетущая тишина повисла над домом. Ни звонка, ни сообщения, ни даже короткого вопроса о здоровье. Словно он перестал существовать для своих детей в тот самый момент, когда лишил их ожидаемого наследства.
Он ходил по квартире, и каждый шаг отзывался эхом в пустых комнатах. Телевизор бубнил что-то фоном, чайник свистел по привычному расписанию, но всё это казалось каким-то ненастоящим, искусственным.
В такие минуты особенно остро чувствовалось одиночество. То самое одиночество, о котором он читал в чужих историях, слышал от знакомых стариков, но никогда не думал, что оно придёт и к нему. Особенно от собственных детей.
Приехал на дачу, зашёл к соседу.
— Как дела у тебя, Толя? Как дети отреагировали?
— Обиделись.
— Понятно дело. Ожидали другого. Мои дети тоже со мной не общаются.
— Да. Грустно.
Вечером неожиданный звонок. Внук Матвей.
— Дедушка?
— Да, внучёк. Рад тебя слышать. Как мама?
— Можно к тебе приехать на каникулы?
— Можно. А мама не против будет?
— Она разговаривать с тобой не хочет, но привести меня к тебе согласилась.
— Приезжай. Жду
Анатолий Степанович улыбнулся. Может, не всё потеряно? Может, внуки хотя бы будут о дедушке искренне заботится. Им ведь ничего от него не нужно.
Достал чистый лист. Подумал, может не поздно исправить завещание. И дописал от руки:
«Внуку Матвею — книги из моей библиотеки и фотоальбомы семейные. Пусть помнит».
Мелочь. Но зато какая память о предках. А всё остальное… Пусть достанется тем, кто действительно нуждается в помощи. Тем, кто не считает дни до конца жизни старика, мечтая о богатстве, а живёт честно и открыто.
Так и протекала жизнь Анатолия Степановича — одинокая, но спокойная. Дети больше не появлялись на пороге, не звонили и не писали. Их молчание было красноречивее любых слов.
Но в этой тишине была своя особая гармония. Иногда, совсем как в старые добрые времена, приходила Катя — тихая, понимающая. Она заваривала чай, расставляла чашки на столе и просто сидела рядом, слушая истории из жизни, которых у Анатолия Степановича было немало.
В эти моменты он чувствовал, что не одинок. Что есть люди, которым он дорог просто так, без всяких условий и расчётов. И этого было достаточно — достаточно для душевного покоя, для понимания, что жизнь прожита не зря.
А остальное… Остальное было уже не важно. Главное — он остался верен себе и своим принципам, и это давало ему силы жить дальше, зная, что поступил правильно.
