«Побираешься».
Ирина смотрела на экран телефона и не верила своим глазам. Это написала свекровь. Людмила Петровна, семьдесят два года, пенсия приличная, квартира своя, старший сын каждый месяц переводит деньги. Та самая Людмила Петровна, которая тринадцать лет подряд приезжала на готовое с пакетом мандаринов и бутылкой шампанского за триста рублей.
«Побираешься».
Одно слово — и тринадцать лет праздников, тринадцать лет её жизни у плиты, сотни тысяч рублей на столы — всё это вдруг стало выглядеть по-другому.
А началось всё с обычного списка.
Двадцать три позиции. Утка, говядина на холодец, сёмга, икра красная (хотя бы баночка маленькая), мандарины, виноград, гранаты, торт «Наполеон» из кондитерской, торт «Прага» (свекровь другие не признаёт), сыр четырёх видов, колбаса сырокопчёная, маслины, оливки, креветки на салат, ананас для утки, грибы, сметана, майонез, яйца три десятка, картошка, морковь, лук. И это ещё не всё.
Каждый год одно и то же. Каждый декабрь.
Саша зашёл на кухню, увидел жену со списком и сразу понял.
— Опять пересчитываешь?
— Двадцать семь тысяч минимум, — ответила Ирина. — Если икру самую дешёвую и сёмгу по акции.
— Может, в этом году без икры?
— Ты что. Людмила Петровна в прошлом году мне выговор сделала, что бутерброды «скуповато намазаны». Прямо так и сказала — скуповато.
Традиция эта завелась тринадцать лет назад, когда Ирина ещё не понимала, во что ввязывается.
Тогда всё получилось само собой. Первый семейный Новый год. Позвали Сашину маму — приехала, расчувствовалась. Подтянулся брат Ирины Костя с женой Леной и дочкой Настей. Потом Сашина сестра Вера с мужем и двумя сыновьями. Квартира маленькая, трёшка в хрущёвке, пятьдесят восемь метров на всех — но разместились. Тесно, шумно, весело.
— Ирка, у тебя так вкусно! Давай теперь всегда у вас, — сказала Вера.
— Да, доченька, ты настоящая хозяйка. Не то что некоторые, — поддержала Людмила Петровна, выразительно посмотрев на Веру.
Ирина тогда засмущалась и согласилась. Ей было приятно.
На следующий год гостей стало больше. Костя привёз тёщу — бабушка одна, жалко. Вера взяла племянника мужа из Воронежа. Людмила Петровна пригласила соседку, у которой никого нет.
— Ира, ты же не против? Мы же семья.
Ирина была не против. Она вообще не умела быть против.
С годами состав менялся, но количество держалось: от десяти до четырнадцати человек.
Настя выросла, привезла жениха, потом мужа, потом развелась — но всё равно приезжала. Племянник Вериного мужа женился, стал возить молодую жену. Костя завёл привычку брать друга Серёгу, у которого «ситуация сложная» — развёлся, один, не бросать же человека.
Серёга приезжал четвёртый год и отличался отменным аппетитом. В прошлом году съел полкилограмма сёмги ещё до курантов. Один.
Каждый декабрь начинался одинаково.
Пятнадцатого — первая закупка: всё, что хранится долго. Двадцать пятого — мясо, рыба, молочка. Двадцать девятого — зелень, фрукты, хлеб.
Потом три дня готовки. Холодец варится ночью, чтобы к утру застыл. Утка маринуется сутки. Салаты режутся тридцатого, заправляются тридцать первого. Торты надо забрать до обеда, потом очередь на час.
— Может, помочь? — иногда спрашивал Саша.
— Картошку почисти.
Он чистил. Три килограмма на пюре. Ей оставались остальные пятьдесят три пункта.
В этом году всё пошло не так.
Первого декабря Саша пришёл с работы мрачный.
— Задержка зарплаты. Обещают к двадцатому, но сама знаешь.
— И аванс?
— И аванс.
У Ирины зарплата стабильная — тридцать две тысячи в детском саду, копейка в копейку. Но тридцать две на двоих — это коммуналка, еда на месяц и немного на мелочи. Никаких уток и сёмг.
— Может, попроще стол? — осторожно предложила она.
— Мама приедет, Верка. Они привыкли. Скажут — обнищали.
— Так мы и обнищали. — Ирина посмотрела на мужа. — Сань, в заначке двенадцать тысяч. На всё.
— На всё — это на что?
— На Новый год, на январь, на коммуналку. На всё.
Саша сел и потёр лицо.
— Ладно, подождём. Может, раньше дадут.
Не дали.
Пятнадцатого декабря Ирина пересчитала бюджет. Её зарплата — тридцать две. У Саши — ноль. Заначка — двенадцать. Итого сорок четыре. Минус восемь на коммуналку, минус пятнадцать на январь.
Остаётся двадцать одна тысяча. На праздник и на жизнь.
— Сань, максимум десять-двенадцать на стол. Курица, картошка, салаты простые. Оливье, шуба. Никакой утки. Никакой сёмги.
— Мама расстроится.
— А мне можно? — вдруг вспылила Ирина. — Тринадцать лет я им праздник устраиваю. Посчитай, сколько денег ушло. Сотни тысяч, Саша.
Муж молчал.
— Они могли хоть раз помочь. Хоть раз. Верка в Москве, муж программист — мне его зарплата за полгода не снится. Костик машину поменял. А приезжают с чем? С шампанским за триста рублей.
— Традиция же.
— Традиция. Моя традиция — не разгибаться на кухне и последние деньги тратить. Их традиция — приехать, наесться и сказать «спасибо, Ирочка, вкусно было».
Вечером Ирина смотрела на телефон. В семейном чате «Наши на НГ» — оживление.
Вера скинула фото платья: «Вот в этом приеду, как вам?»
Лена: «Классное, мне тоже такое надо».
Людмила Петровна: «Девочки, я рецепт соуса к утке нашла. Ирочка, обязательно попробуй».
Они платья обсуждают. Соусы. А она думает, как двенадцать человек накормить на десять тысяч.
Набрала сообщение. Стёрла. Набрала. Стёрла.
— Ты чего сопишь? — спросил Саша.
— Думаю, как написать.
— Что?
— Что надо скинуться.
Саша помолчал.
— Напиши. Это нормально.
Она писала двадцать минут. Чтобы не обидно. Чтобы не подумали — жалуется, попрошайничает.
«Ребята, привет! У нас в этом году сложно — Саше зарплату задержали. Может, скинемся на стол? По 3 тысячи с семьи. Тогда и праздник как обычно, и нам легче».
Отправила.
И стала ждать.
Полчаса — тишина. Все прочитали. Галочки синие. Никто не отвечает.
Потом Лена: «Ой, прям деньги собирать? Странно как-то».
Костя: «Ир, ну вы же хозяева. Неудобно просить. Это как в гости позвать и за вход брать».
Вера: «Мы и так подарки везём детям. Думаешь, легко по московским магазинам бегать?»
А потом — Людмила Петровна.
«Ирина, я всё понимаю. Но в моё время гостей привечали. А не побирались».
Побирались.
Свекровь написала «побирались».
Ирина сидела, смотрела на экран. Буквы расплывались.
Саша подошёл, прочитал.
— Это мама написала?
— Как видишь.
— Я позвоню ей.
— Не надо. — Ирина вдруг почувствовала странное спокойствие. — Ничего не надо.
Взяла телефон.
«Всё поняла. В этом году празднуем вдвоём. Всех с наступающим».
Отправила.
Выключила звук.
Телефон разрывался три дня.
Первым — Костя.
— Обиделась? Ну извини, не так выразился. Давай как обычно, приедем, повеселимся.
— Костя, я не обиделась. Просто мы с Сашей будем одни.
— Из-за каких-то денег?
— Каких-то? — Ирина усмехнулась. — Посчитай. В среднем двадцать пять тысяч в год, умножь на тринадцать. Триста двадцать пять тысяч рублей, Костя. На праздничные столы для родни. Это машина.
Молчание.
— Ну загнула.
— Посчитала.
— Ладно, давай пять тысяч скинем.
— Поздно. Я решила.
Вера позвонила вечером.
— Ира, это несерьёзно. Дети ждали, билеты взяли.
— Билеты можно сдать. Или к свекрови. Или к себе позвать — квартира большая.
— Мы не успеем подготовиться!
— А я успеваю? Каждый год?
— Ну у тебя получается. Ты хозяйственная.
Ирина чуть не рассмеялась.
— Вер, мне пятьдесят три года. Тринадцать лет вам столы накрываю. Один раз попросила помочь — и что услышала? Что побираюсь.
— Мама сгоряча, ты же знаешь её.
— Знаю. Теперь ещё лучше.
Людмила Петровна не звонила. Написала сыну.
Саша показал: «Твоя жена стыд потеряла. Меня, мать, без праздника оставить. Я всем сказала, что приеду. Как теперь людям в глаза смотреть?»
— Каким людям? — не поняла Ирина. — Она билеты продаёт на наш Новый год?
— Видимо, хвасталась.
— Вот пусть к ним и едет.
Саша помялся.
— Может, маму всё-таки позовём? Она же одна.
— Не одна. Сын в Москве, дочь в Москве, три внука. Пусть к ним.
— Они не зовут.
— А почему — не задумывался? Может, потому что она невесток «побирушками» называет?
Саша промолчал.
Двадцать восьмого Ирина пошла в магазин. Одна.
Обычно моталась по трём-четырём, сравнивала цены, торговалась. Сейчас зашла в «Магнит» у дома.
Курица — четыреста рублей. Картошка — сто. Яйца — двести. Колбаса докторская — триста пятьдесят. Огурцы, горошек, майонез — четыреста. Сыр — двести.
Две тысячи с небольшим.
Ирина стояла на кассе и не верила.
— Шампанское? У нас акция.
— Нет, спасибо.
Вышла с двумя лёгкими пакетами.
Тридцатого позвонила Лена.
— Может, приедем? Скинемся, честное слово. Пять тысяч. И салат возьмём.
— Я продукты купила. На двоих.
— Докупишь.
— Не хочу.
Пауза.
— То есть назло теперь?
— Не назло. Для себя.
— Это эгоизм.
— Тринадцать лет я была не эгоисткой. Хватит.
Лена бросила трубку.
Тридцать первого Ирина проснулась поздно.
Впервые за тринадцать лет не нужно было вскакивать в шесть утра — доваривать, дорезать, допекать.
Саша уже на кухне.
— Завтрак готов.
— Ты?
— Яичница. Тосты.
Ирина посмотрела на стол. Яичница, тосты, чай. Просто. Тихо.
— Не злишься на меня?
— За что?
— Что мать не позвала. Родню отшила.
— Если честно, — Саша помолчал, — последние лет пять смотрел на эти праздники и думал: когда закончится.
— Что закончится?
— Этот цирк. Приезжают, едят, пьют, а потом весь год — ни слуху. Звонят только в декабре — уточнить, во сколько быть.
Ирина села напротив.
— Почему раньше не сказал?
— А ты бы послушала? Ты же главная по гостеприимству. Традиции, семья.
— Дура была.
— Не дура. Добрая.
День прошёл странно.
Обычно тридцать первого она носилась по кухне. Руки в муке, в масле. Спина болит, ноги гудят, а до праздника далеко, и надо успеть, успеть, успеть.
А тут — ничего. Курица замаринована вчера, оливье нарезано, картошка почищена. Дел на два часа.
Ирина села на диван. Включила телевизор. Выключила.
— Странное чувство.
— Какое?
— Вроде хорошо. А вроде нет.
В пять вечера — сообщение от Насти.
«Тёть Ир, точно не передумаете? Грустно без вашего Нового года. Привыкла».
Ирина долго смотрела на экран.
Настя — единственная, кто хоть раз спросил: «Помочь?» Один раз, шесть лет назад. Ирина попросила помыть посуду. Настя вымыла всё: тарелки, бокалы, кастрюли.
С тех пор Ирина сажала её рядом с собой.
«Насть, в следующем году приезжай. Одна. Без всех. Посидим нормально».
«Точно?»
«Точно».
В семь позвонила Людмила Петровна.
Ирина не хотела брать, но Саша попросил — мать весь день названивает.
Взяла.
— Ирина, это безобразие.
— Здравствуйте.
— Сижу одна, как сирота. Вера не пригласила — у них планы. Саша бросил. Ты настроила.
— Вы сами написали, что я побираюсь. Помните?
— И что? Я расстроилась. Ты должна понять. Я пожилой человек, мне нужно внимание.
— Понимаю. Но мне тоже иногда нужна помощь.
— Какая? Посуду помыть?
— Хотя бы. Или скинуться. Или сказать «спасибо, мы ценим». Хоть раз за тринадцать лет.
— Глупости. Это и так понятно.
Ирина вздохнула.
— Мне пора. С наступающим.
Положила трубку.
Стол накрыли в одиннадцать.
Курица — румяная, сочная. Оливье. Картошка с укропом. Нарезка. Всё на небольшом подносе.
Ирина вспомнила прошлогодний стол. Пятнадцать блюд. Утка на противне. Рыба на доске. Икра в хрустальной вазочке — специально покупала, чтобы красиво. Два торта. Фрукты горкой. И посуда до третьего января.
— Красиво, — сказала она.
— Что?
— Вот это. Мало — но красиво.
— Главное — вкусно. И отмывать три дня не надо.
Без пятнадцати двенадцать сели за стол.
Телевизор бубнил, звук убрала.
— Непривычно, — сказал Саша.
— Что?
— Тихо. Обычно Костик анекдоты, мама всех учит, Серёга закуску доедает.
— Скучаешь?
— Нет. Непривычно просто.
Ирина кивнула.
Пустые стулья. Тарелки в шкафу. Парадная скатерть в комоде — постелили обычную клеёнку.
— Сань, нас теперь куда-нибудь позовут?
— В смысле?
— На праздники. Мы же всех отшили.
— А нас и раньше не звали. Ты заметила? За тринадцать лет никто не сказал: «Давайте в этом году у нас».
Ирина задумалась.
Ни разу. Даже мысли такой не было.
Куранты пробили.
Саша поднял бокал. Яблочный сок — шампанское не купили, решили сэкономить.
— С Новым годом.
— С Новым годом.
— Знаешь что?
— Что?
— Спасибо.
— За что?
— За этот вечер. За тишину. За то, что решилась.
Он взял её за руку. Руки непривычно мягкие — без порезов, без ожогов.
— Это лучший Новый год.
Ирина улыбнулась.
Посмотрела на пустые стулья. На тихую квартиру. На стол, который накрыла за полчаса.
Она сама это сделала. Сама отрезала.
Может, они и не были семьёй. Может, тринадцать лет — просто привычка: приехать, поесть, уехать. Может, без неё эта привычка рассыплется и никто не заметит.
А может — заметят. Через год позвонят. Или через два. Скажут: «Ир, мы подумали».
Или не позвонят.
— О чём думаешь?
— Ни о чём.
— Врёшь.
— Вру. Думаю, что буду чувствовать через год.
— Через год и узнаешь.
Ирина посмотрела на мужа. Тридцать два года вместе. Тридцать два года он ел её праздничные столы, терпел родню, молчал. И ни разу не сказал: «Хватит».
Она сама должна была сказать.
Первого января в чате — пусто.
Ни поздравлений, ни фотографий, ни «Спасибо хозяйке».
Ирина пролистала старые сообщения.
Прошлый год: «Ирочка, волшебно, ты превзошла себя!» Вера. Перед этим съела три порции оливье и половину торта.
Позапрошлый: «Класс, как всегда». Костя.
Три года назад, Людмила Петровна: «Невестка — золото. Не то что некоторые».
Почему раньше эти слова казались ценными? Почему она радовалась и готова была снова стоять у плиты, тратить последнее, падать без сил?
Потому что хотела быть нужной.
Боялась, что без праздничного стола её не будут замечать.
Второго января позвонила Настя.
— Тёть Ир, как вы?
— Нормально. Отдыхаем.
— Правда отдыхаете? Или грустите?
— И то, и другое.
— Понятно. Может, летом приеду? Просто так. Погуляем, поболтаем.
— Приезжай. Шарлотку испеку.
— Только шарлотку?
— Только шарлотку. И чай.
— Идеально.
Третьего Саша получил сообщение от матери.
«Сынок, я подумала. Наверное, была не права. Но Ирина тоже могла помягче. Давайте забудем, весной приедете. Сама стол накрою».
Показал жене.
— Серьёзно?
— Похоже.
— Людмила Петровна сама накрывает стол?
— Чудеса бывают.
Ирина посмотрела на сообщение.
— Поедем.
— Точно?
— Посмотрим, что приготовит.
— Вдруг как у тебя — курица и оливье?
— Тогда скажу, что вкусно. И больше не приеду.
Саша рассмеялся. Впервые за эти дни — по-настоящему.
Пятого января Ирина убрала парадную скатерть в шкаф.
Белую с золотой каймой. Тринадцать лет стирала руками, гладила, складывала.
Теперь — не надо.
Закрыла шкаф.
Саша на кухне.
— Что на ужин?
— Пельмени сварим?
— Покупные?
— Покупные.
— Годится.
Поставила воду. Достала пачку из морозилки.
Странное чувство. Будто что-то закончилось. Большое, привычное, тяжёлое.
Тринадцать лет она тащила семейный праздник. Была «хозяйкой», «золотой невесткой», «тётей Ирой, у которой вкусно».
А теперь — покупные пельмени на ужин.
И это нормально.
Наверное, это и есть свобода.
Или одиночество.
Или и то, и другое.
Ирина бросила пельмени в кипящую воду.
И стала ждать.
