— Мы так этого не оставим! — сказала женщина в норковом полушубке.
Голос у нее был какой-то простывший.
— Мы в суд пойдем. В полицию. Куда угодно. Но мы оспорим это завещание. Ты нарочно облапошила бабку, чтобы квартирой завладеть! Втерлась в доверие. Ты мошенница! Это же ясно как божий день. Где это видано, чтобы при живых родственниках за старухой соседка ухаживала?!
Это голосила племянница покойной Натэллы Павловны. Алла, кажется, ее звали. Или Элла, я вечно путала. Она смотрела на меня так, будто я завладела ее квартирой незаконно.
— Тетя была больна, — продолжала она.
Рядом с ней топтался мужчина лет сорока, наверное, муж. Но он молчал, не поддерживал, но и не останавливал супругу. Просто стоял, как приложение.
— Она не соображала, что подписывает. Ты этим воспользовалась. Ты нарочно подсунула ей бумагу, напечатанную мелким шрифтом. Состряпала со своими подельниками и подсунула! Все вы такие провинциалы хищные.
Я хотела сказать что-нибудь, но во рту пересохло. Язык стал как тот войлок, которым Натэлла Павловна протирала свою коллекцию фарфоровых собачек. Она их обожала, расставляла по всей квартире. Было у нее такое странное увлечение — коллекционировать фарфоровых собачек.
А когда она уже совсем ослабела, просила меня:
— Кариночка, протри Жужу, она запылилась.
И я протирала, хотя от этих собачек меня тошнило.
***
Семь лет назад я впервые постучала в ее дверь попросить соли, банально, как в советском кино. Она открыла, крошечная, сухая, в байковом халате и с такими глазами, знаете, когда внутри еще горит, но уже понятно, что надолго не хватит. Она была так похожа на мою любимую бабушку, которой уже не было в живых.
— Соль? — переспросила она. — А зайди, зайди, у меня как раз чайник вскипел.
И я зашла, осталась на чай. А потом еще раз. И еще.
У нее болели ноги. Это сейчас я понимаю, насколько чудовищно и невыносимо. А она рассказывала про эту боль так, будто описывала погоду. Сегодня, мол, колет, завтра ноет, а вот на прошлой неделе было, как будто кто-то гвозди забивает, представляешь?
Я не представляла. Я тогда еще была молодая и глупая, думала, что боль — это когда муж говорит «ты готовишь как твоя мамаша» или «можно было бы и похудеть».
Натэлла Павловна рассказывала про племянников. У нее их было двое, Алла и Игорь, дети ее покойной сестры. Игорь жил в Питере, звонил раз в полгода, Алла обитала в Мытищах и приезжала на дни рождения с тортом «Прага» из супермаркета.
— Они хорошие, — говорила Натэлла Павловна, — просто занятые. У Аллочки работа, дети, ты же понимаешь.
Я понимала. Я понимала даже слишком хорошо.
— Мы будем оспаривать завещание, — сказала Алла, и муж ее кивнул, хотя явно не понимал, что именно они будут оспаривать. — Она была невменяемая.
— Она была в полном рассудке, — ответила я, не узнавая собственный голос, словно его вытащили из какого-то другого горла, более смелого. — Завещание заверено нотариусом. Два года назад.
— Два года назад она уже не соображала! — Закричала Алла.
— Два года назад она читала книги и рассуждала о политике по три часа в день.
Алла захлопала глазами. Так хлопают, когда комар залетел в глаз.
Андрей, мой муж, узнал о завещании раньше меня. Он вообще все, что касалось денег и выгоды, узнавал первым. Даже если это его напрямую не касалось.
— Однушка в центре, — сказал он тем вечером, и глаза его заблестели. — Это же минимум восемь лямов. Минимум! А, может, и больше. Развернемся! Заживем!
— Это квартира Натэллы Павловны, — сказала я зачем-то.
— Натэлла Павловна померла, — отрезал он. — А нам жить надо. Кстати, я пять лет терпел ее присутствие в наших отношениях и молчал. Пять лет, Карина, ты таскала ей суп, ты ночевала там, бегала за лекарствами в три часа ночи. Кто за это все платил? За твои игры в сиделку, в сердобольную соседку? Кто, по-твоему, Карина, а? Я платил! Потому что деньги только у меня! Ты балласт, который я тащу. Но сейчас ты молодец. Отработала то, что я в тебя вложил.
Он платил, это правда. Муж платил за все, за квартиру, за еду, за мою одежду, за игрушки сына. Он платил и напоминал об этом каждый божий день.
Хотя это была его инициатива сделать меня домохозяйкой. Я уволилась с работы по его просьбе.
— Ты не москвичка, — говорил он, когда я возражала против его мнения. — Ты приехала из своего Саратова с одним чемоданом. Я тебя сделал человеком. Так что сиди и помалкивай.
И я молчала. Потому что возразить было нечего, потому что я действительно провинциалка. Хотя Саратов не такой уж и маленькой город. Я действительно приехала в Москву только с необходимым минимумом вещей «на первое время». Который уместился в одном чемодане. Люди в отпуск больше берут.
И это унизительное ощущение, что ты всегда всем должна, осталось со мной на долгие годы. Подогреваемое периодически моим мужем.
Натэлла Павловна в последний год уже не вставала. Я приходила к ней каждое утро умыть, переодеть, покормить. Подгузники, мази, бесконечные таблетки в коробочках с надписями «утро», «день», «вечер». Она пахла болезнью. Этот запах не спутаешь ни с чем, он сладковатый и страшный, как увядающие лилии.
— Я переписала квартиру, — сказала она однажды, и я чуть не уронила тарелку с кашей. — На тебя. Не спорь. Ты единственная, кто…
Она замолчала, подбирая слово.
— Кто видела во мне не старуху, не обузу, а живого человека. И сострадала мне.
Я хотела отказаться, правда хотела. Но посмотрела в ее умоляющие глаза и не смогла.
***
— Мы подадим заявление в полицию, — сказала Алла. — Мошенничество, понимаете? Статья!
— Подавайте, — ответила я.
Она не ожидала. Она ждала слез, оправданий, может быть, торга, а я просто смотрела на нее, и мне было все равно.
Муж орал весь вечер, он хотел продать квартиру, вложить деньги «в дело», он уже все продумал, у него были планы. Он вообще был редкостным пройдохой. До сих пор не понимаю, как, зачем и почему мы встретились. Ведь в браке нам некомфортно было с первого дня.
Он уходил к друзьям и гулял до утра, а я плакала в подушку. С годами вроде притерлись, но чувство, что мы из разных вселенных, осталось.
— Я не буду продавать квартиру, — сказала я.
— Что? Почему? — негодовал муж.
— Я перееду туда с Димкой, — сказала я. — Я не хочу больше жить с тобой. Сына можешь видеть в любое время и сколько угодно. Но меня прошу не беспокоить.
Он замолчал. Потом засмеялся, нехорошим таким смехом, злым.
— Ты? Куда ты денешься? Ты же без меня никто. Никто!
И вот тогда я поняла, что больше не боюсь. Что все эти годы только изводила и казнила себя за то, в чем была не виновата. Я действительно приехала к мужу-москвичу из Саратова с одним чемоданом вещей. Я жила и живу на его деньги. Но это было его желание. Это было, как морок, как дурной сон, от которого я, наконец-то, избавилась.
Документы на развод я подала через неделю, Андрей не верил до последнего. А когда понял, что я серьезно, бегал за мной по подъезду, хватал за руки, то угрожал, то умолял.
Алла свою полицию так и не вызвала, оказалось, без доказательств невменяемости ловить нечего. А Натэлла Павловна была вменяемая, до последнего вздоха она сохраняла ясность ума.
