– Да я не могу больше, Серёж! Просто не могу!
Анна Петровна замерла, прижав к груди стопку пожелтевших фотографий. Голос дочери, Марины, доносился из кухни так отчётливо, будто та стояла рядом, а не за двумя слоями старой ДСП-шной двери. Стены в их «двушке» были тонкими, как промокашка, и впитывали каждое слово, каждый вздох.
– Марин, тише, она услышит, – прошелестел в ответ голос зятя, Сергея. – Ну чего ты разоралась?
– А как мне не орать?! – Марина не сбавляла оборотов. – Я прихожу с работы, как выжатый лимон. Хочу тишины, покоя! А что получаю? Запах корвалола по всей квартире, скрип её ходунков и телевизор на полную громкость, потому что она, видите ли, плохо слышит! У меня своя жизнь вообще есть или нет?
Анна Петровна медленно опустилась на краешек кровати. Руки мелко дрожали, фотографии рассыпались по стёганому покрывалу. Вот маленькая Маринка в смешной шапке с помпоном. Вот она с косичками, первоклашка. А вот – выпускница, в белом фартуке, счастливо улыбается в камеру. Её, матери, улыбка рядом – немного уставшая, но безгранично любящая. Куда всё это делось?
– Ну, потерпи немного, – вздохнул Сергей. – Что теперь делать?
– Что делать? – в голосе дочери зазвенел металл. – Я тебе скажу, что. Пансионат. Нормальный, современный, с уходом.
Наступила тишина. Такая густая, что, казалось, её можно резать ножом. Анна Петровна задержала дыхание. Пансионат. Так теперь это называется. Не дом престарелых. Не богадельня. Пансионат. Звучит почти как курорт.
– Марин, ты с ума сошла? – наконец проговорил зять. – Это ж твоя мать.
– А это – мой дом! – отрезала Марина. – И моя жизнь! Понимаешь, моя! Я не нанималась в сиделки. Я хочу с тобой в кино сходить, а не бежать домой, потому что «мама одна». Я хочу позвать друзей, а не извиняться за то, что у нас пахнет стариной! У неё компания сверстников будет, врачи под боком, питание по расписанию. Для неё же лучше!
Анна Петровна подтянула к себе старенький халат, словно пытаясь защититься от этих слов, хлеставших, как ледяной дождь. Два года назад она сломала шейку бедра. Операция, долгое восстановление… Ходить могла теперь только с ходунками, медленно, шаркающей походкой. Дочь тогда забрала её к себе. Сама настояла. «Мамочка, как же ты одна? Переезжай к нам, мы же семья!»
Как она была благодарна! Продала свою уютную «однушку», отдала деньги Марине – «Вам нужнее, на ремонт, Павлику на будущее». И переехала. В эту самую комнату, где раньше обитал внук. Павлика переселили в гостиную, на раскладной диван. Поначалу всё было неплохо. Марина суетилась, готовила диетические супчики, помогала с процедурами. А потом… потом началось.
Сначала – едва заметное раздражение. Потом – вздохи и закатывание глаз. Потом – откровенные упрёки.
– Мам, ну что ты опять! Аккуратнее нельзя? – раздался на днях визг Марины, когда Анна Петровна, неловко повернувшись, задела локтем чашку с чаем. Коричневая лужа растеклась по свежевымытому линолеуму.
– Прости, Мариночка, сейчас вытру… – пробормотала она, пытаясь наклониться.
– Сиди уже! – цыкнула дочь. – Ещё упадёшь, вообще весело будет. Ёлки-палки, ни минуты покоя.
Именно в этот момент в кухню заглянул двенадцатилетний Павлик. Он нахмурился.
– Мам, ты чего на бабушку кричишь? Она же не специально.
– А ты иди уроки делай, защитник! – огрызнулась Марина, яростно орудуя тряпкой. – Из-за твоей бабушки и так спать негде.
Павлик бросил на мать злой взгляд, подошёл к Анне Петровне и тихо сказал:
– Ба, не обращай внимания. Она просто устала.
Анна Петровна погладила внука по вихрастой голове. Устала. Она и сама всё понимала. Но чтобы так…
– Ты вообще представляешь, сколько этот твой пансионат стоит? – вернул её в реальность голос Сергея из-за двери. – Мы ипотеку платим, у Павлика репетиторы. Ты цены видела?
– Видела, – уверенно ответила Марина. – У нас же есть мамина пенсия. Плюс, если Павлика не водить к репетитору по английскому… всё равно толку нет, двояк на двояке. И вообще, Серёж, мы заслужили пожить для себя. Вспомни, как мы жили до её переезда? Легко! А сейчас что? Вечный напряг. Она ведь не только место занимает. Она занимает наше время. Нашу энергию. Наше личное пространство.
Анна Петровна сжала сухие ладони так, что костяшки побелели. Занимает пространство. Мешает. Как старый, ненужный шкаф.
– Ладно, – после долгой паузы сдался зять. – Только как мы ей это скажем?
– Скажем, как есть. Мягко. Что мы о ней заботимся. Что хотим, как лучше. Там воздух свежий, природа. Погугли, я тебе скину пару вариантов. С европейским ремонтом, шестиразовым питанием и кружком макраме. Она же у нас рукодельница. Может, ей даже понравится.
– Сомневаюсь, – буркнул Сергей.
– А это уже не её выбор, – жёстко подытожила Марина. – Это наше решение. Для блага всей семьи.
Разговор затих. Послышались шаги. Анна Петровна быстро сгребла фотографии в коробку из-под обуви и сунула под кровать. Легла и накрылась одеялом до самого подбородка, закрыв глаза. Сердце колотилось где-то в горле. Скрипнула дверь.
– Спишь, мам? – тихо спросила Марина.
Анна Петровна не ответила, лишь ровнее задышала.
– Спит, – прошептала дочь и прикрыла дверь.
Всю ночь Анна Петровна смотрела в потолок. Вспоминала. Вспоминала, как таскала маленькую, болезненную Маринку по санаториям. Как сидела ночами у её кроватки, когда у дочки была скарлатина. Как отдала все свои сбережения, чтобы Марина поступила в престижный институт. Как в девяностые работала на трёх работах – учительницей, уборщицей и ночным сторожем, – чтобы у Марины были и джинсы, и косметика, и фрукты на столе.
Ни разу за всю жизнь она не упрекнула дочь ни в чём. Ни разу не пожаловалась, что устала. Потому что это была её дочь. Её кровинка. Часть её самой.
А она… она – старый шкаф. Занимает место. Мешает.
Утром Марина была подчёркнуто любезна. Принесла завтрак в постель – овсянку на воде и травяной чай.
– Доброе утро, мамочка! Как спалось?
– Спасибо, доченька. Хорошо, – соврала Анна Петровна, глядя в тарелку.
– Вот и отлично. Мам, у нас к тебе серьёзный разговор будет, – Марина села на краешек кровати. – Мы с Серёжей вчера долго думали…
В этот момент зазвонил старенький кнопочный телефон Анны Петровны, лежавший на тумбочке. Она обрадовалась этой отсрочке, как помилованию.
– Алло? Да, Валечка, здравствуй, дорогая. Да… Да, всё по-старому. Как сама? Как здоровье?
Марина недовольно скривилась и вышла, прошипев на ходу:
– Я вечером подойду.
Анна Петровна проговорила со своей троюродной сестрой Валей, живущей в их родном городишке в области, почти полчаса. Вспоминали молодость, общих знакомых, жаловались на болячки.
– …а домик-то наш пустует, – вздохнула Валя на том конце провода. – Я приглядываю, конечно, но ему хозяин нужен. Может, продала бы? А то развалится совсем.
– Нет, Валечка, продавать не буду, – твёрдо сказала Анна Петровна. – Может, сама ещё вернусь.
– Да куда тебе возвращаться? – удивилась сестра. – К дочке ведь переехала, под присмотр.
– Вернусь, – повторила Анна Петровна, и в её голосе прорезались незнакомые стальные нотки. – Скоро вернусь.
Весь день она обдумывала план. В голове больше не было обиды или жалости к себе. Только холодная, звенящая ясность. Если ты – старый шкаф, тебя могут либо выбросить, либо ты сам найдёшь себе новое место.
Вечером Марина и Сергей вошли в её комнату. Лица у обоих были напряжённые, но решительные. Марина несла в руках глянцевый буклет.
– Мам, присядь, – начала она заученно-ласковым тоном. – Мы хотим с тобой поговорить о твоём будущем.
– Не утруждайтесь, – Анна Петровна посмотрела на них в упор. Прямо, не отводя глаз. – Я всё слышала вчера. И про пансионат, и про то, что я вам мешаю.
На лице Марины отразилась целая гамма чувств: удивление, досада, стыд и, наконец, злость.
– Слышала – и хорошо! – с вызовом сказала она. – Значит, не придётся объяснять очевидные вещи. Мы действительно считаем, что для всех будет лучше, если ты…
– Я перееду, – спокойно перебила её мать. – Я уже договорилась.
– Что? – Сергей, до этого молчавший, подался вперёд. – С кем договорилась? В какой пансионат?
– Не в пансионат, – Анна Петровна криво усмехнулась. – В свой дом. В область. Валя, сестра моя, поможет на первых порах.
Марина опешила.
– В свой дом? Мама, ты в своём уме? Там же удобств нет! Туалет на улице, вода из колонки! Ты же не справишься одна!
– Справлюсь. Руки у меня работают, голова тоже. А с ногами как-нибудь разберусь. Зато мешать никому не буду.
– Но… но как же… – Марина растерянно посмотрела на буклет в своих руках. Весь её тщательно выстроенный план рушился. – Мама, мы не это имели в виду! Мы хотели, как лучше!
– Как лучше для себя, Мариночка, – мягко поправила её Анна Петровна. – Я не виню тебя. Наверное, я действительно обуза. Просто… просто больно это слышать от единственной дочери, которой отдала всю жизнь. Но ничего. Я уеду.
Наступило молчание. Марина и Сергей переглянулись. Они ожидали слёз, уговоров, скандала. Но никак не этого спокойного, ледяного достоинства.
– Квартиру эту я вам оставляю, как и хотела, – продолжила Анна Петровна, и её голос стал ещё твёрже. – Только есть одно условие.
– Какое? – сглотнул Сергей.
– Продайте её. И купите на эти деньги отдельную однокомнатную квартиру моему внуку, Павлику. Оформите на него. Пусть у парня будет свой угол, раз уж я его место занимала. А вы с Мариной – как хотите. Можете жить с ним, можете на съёмную переехать или взять новую ипотеку. Это уже ваше дело.
Лицо Марины вытянулось.
– Мама! Что ты такое говоришь?! А мы где жить будем?
– Где хотите, доченька, – Анна Петровна развела руками. – Теперь у вас будет своё пространство. Своя жизнь. Своя энергия. Вы же этого хотели? У вас теперь не будет обузы. Ни старой матери, ни взрослого сына в гостиной. Живите легко.
Марина открыла рот, чтобы возразить, но не нашла слов. Она смотрела на мать, и в её глазах читался ужас. Ужас не от того, что они могут остаться без жилья, а от того, что она только что увидела в зеркале материнских глаз своё истинное, уродливое отражение.
***
Через неделю Анна Петровна уезжала. Всю неделю в квартире стояла ледяная тишина. Марина несколько раз пыталась начать разговор, но мать отвечала односложно и тут же уходила в свою комнату. Сергей заказал такси до вокзала, а сам даже не вышел из дома, сославшись на работу.
Марина помогла спустить вниз небольшой чемодан и сумку.
– Мам, ну может, не надо? – глухо спросила она, когда они стояли у подъезда. – Мы… мы погорячились. Прости.
Анна Петровна посмотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом.
– Надо, Мариночка. Тебе же надо.
К ним подбежал Павлик. Он обнял бабушку за шею так крепко, что та охнула.
– Ба, я буду скучать! Приезжай в гости!
– И я буду, солнышко, – Анна Петровна поцеловала внука в макушку, вдыхая родной запах.
Такси подъехало. Марина открыла заднюю дверцу. Анна Петровна, опираясь на ходунки, медленно забралась в салон.
– Ба, а ты вернёшься? – крикнул Павлик ей вслед.
Анна Петровна опустила стекло. Она посмотрела на растерянное лицо Марины, на встревоженные глаза Павлика, на окна квартиры, которая так и не стала ей домом.
– Уже нет, солнышко, – ответила она тихо, но так, что услышали все. – Бабушка теперь в гостях.
