А начиналось все как в сказке. После свадьбы Аня с Максимом сняли однокомнатную квартиру в обычной панельной многоэтажке. Такие в народе называют «бабушатник». Обшарпанный подъезд, скрипучий лифт, но цена была очень вкусной. Точнее, той, которую могли потянуть молодые люди, судорожно откладывая на первый взнос.
Первый месяц прошел быстро. Переезд, хлопоты, притирки. Темные обои в багровые, увядшие розы, которые в сумерках складывались в пугающие рожицы, они старались не замечать. Как и ядовито-зеленую облупленную краску в совмещенном санузле. Как и запах старости, пыли и чего-то кислого, въевшийся в шкафы и полы.
На второй месяц Ане захотелось, чтобы квартира была не просто местом, чтобы поспать. А чем-то родным, уютным, куда хотелось бы возвращаться.
— Макс, я больше не могу, — призналась она как-то за завтраком, отодвигая тарелку. — Я задыхаюсь. Эти обшарпанные обои, рваный линолеум. Не квартира, а бомжатник.
— Классический «бабушатник», — криво усмехнулся муж. — Еще тело бабушки не остыло, а квартира сразу же идет на сдачу.
Аня содрогнулась. Это было так цинично, но, по сути, так. Оказалось, что их квартирная хозяйка сдала эту квартиру спустя трое суток после смерти матери. До сих пор в ее голове это не укладывалось.
— Терпи, Аня. Зато цена приемлемая.
— Я не вытерплю. Я так не хочу и не умею жить. Знаешь, я поговорю с хозяйкой.
Лилия Семеновна, женщина с цепким взглядом и плотно сжатыми губами, приходила за деньгами каждый месяц, как по расписанию. Как подозревала Аня, ей важно было удостовериться, что с ее драгоценной хижиной ничего не случилось. Выслушав робкое предложение сделать косметический ремонт, фыркнула:
— Ничего я ремонтировать не буду. Не дурите мне голову. И так все нормально. Мама моя тут тридцать лет прожила, и ничего.
Аня с трудом удержалась, чтобы не хмыкнуть. Ей было важно уговорить хозяйку согласиться сделать ремонт, а не учить жизни.
— Лилия Семеновна, мы с мужем сами все сделаем. С вас — только оплата материалов. Мы их сами купим, а вы просто вычтете эту сумму из арендной платы. Вам же лучше будет. Вы же видите, что сейчас все на ладан дышит.
В ее глазах зажглась искорка алчного любопытства. Подумав пару секунд, она сухо кивнула:
— Пожалуй, я соглашусь. Только смотрите, ничего тут не испортите.
— Знаете, я покажу вам, как я хочу все тут переделать.
Все было согласовано заранее и они стали работать, засучив рукава. Сдирали проклятые обои, под которыми обнаруживались еще более жуткие, советские, с весёлыми кружочками. Шпаклевали, штукатурили, а потом красили стены в мягкий, теплый цвет «бежевая вуаль». Вынесли с балкона горы хлама, оставшегося от умершей матери хозяйки, и превратили его в уютную веранду с легким столиком и парой складных кресел. Аня постелила там коврик из искусственной травы, и сразу стало как-то уютно, просторно. В туалете поменяли сантехнику и положили светлую плитку.
Каждый месяц, приходя за деньгами, Лилия Семеновна обходила квартиру, цокая языком и ахая.
— Ой, и не подумаешь, что так можно было придумать. Аня, у тебя талант дизайнера. Так обыграть эту нишу. Никогда бы не подумала, — говорила она, осматривая все цепким взглядом. — И светло как стало! А как на балконе стало хорошо, просто французский шик.
На все ушло не так уж и много денег. Что-то приобрели по скидке, что-то нашли в специальных группах и купили по дешевке. Все чеки отдавали хозяйке, и она ласковым голосом хвалила их за экономию. Расплата наступила буквально через пару месяцев. Лилия Семеновна пришла за деньгами, но ее лицо расплывалось в широкой, хищной улыбке.
— Ну что, детки, — быстро пересчитав деньги, завела она сладким голосом. — Следующий платеж будет уже по новой ставке. На десять тысяч больше.
— Почему? — выдавила Аня, ничего не поняв.
Женщина подняла брови с наигранным удивлением.
— Как почему? Посмотрите, как здесь стало уютно и чисто. Квартира со свежим ремонтом. И так спасибо скажите, что прошу у вас по низу рынка.
— Но это же наша заслуга! Мы все сделали, своими руками. Вы только оплачивали материалы.
Она выпрямила спину, посмотрела хозяйке прямо в глаза — негодование расходилось волнами и грозило вот-вот затопить квартиру. Но Лилия Семёновна была женщиной старой закалки и смотрела на Аню, как кошка на мышь.
— Вы молодцы, — ее голос стал жестким, как сталь. — Но вы же сами это предложили, вас за язык никто не тянул. Бизнес есть бизнес. Хотите — платите. Не хотите — съезжайте. Вон, — она кивнула в сторону окна, — желающих полно.
После ее ухода Аня ничком повалилась на диван. Бессильная, унизительная ярость душила ее, а тело сотрясали рыдания. Выплакавшись, она села, обняв руками ноги и задумалась. Ее взгляд цепко ощупывал светлые стены, уютный балкон, красивый светильник, который они с Максимом так долго выбирали. Ее душило дикое желание все разломать, вернуть все как было. Вернуть эти уродливые обои, залить стены той самой зеленой краской, завалить балкон старым хламом. Оставить ей руины, а не улучшенную версию квартиры.
Как только Максим вернулся домой, она сразу же ему все рассказала. Впервые в жизни она своими глазами увидела, что означает выражение «отвисла челюсть». У мужа она не просто отвисла, а даже как-то упала. И глаза стали круглыми от изумления.
— Обалдеть она наглая! Вот же …
— Уничтожим все, — уговаривала она мужа, сжимая кулаки. — Пусть получает свой «бабушатник» обратно.
Максим обнял жену. Он, в отличие от нее, не подался гневу. Да, обидно, но сами виноваты.
— Не надо, это глупо. Где мы найдем за эти деньги что-то нормальное? Эта крыса права, цена по низу рынка. Плюс потеряем еще на переезде. И нам здесь хорошо. По-настоящему хорошо.
— Хорошо?! — девушка вырвалась из его объятий. — Мне здесь теперь противно! Каждая стена напоминает мне, что нас использовали! Обвели вокруг пальца, как лохов!
— Я знаю, — он сел, опустив голову. — Но что делать? Она юридически права. Это ее квартира и ее условия. Нравится, живите, нет выметывайтесь. Просто теперь надо посильнее ужать пояса и активнее копить на свой угол.
Теперь дата покупки собственного жилья снова поплыла в туманное будущее. Аня снова тихо заплакала. Они поступили по-человечески, поверили в какое-то подобие честности. А с ними поступили как с лохами. Потому что в мире, где правит «бизнес есть бизнес», человечность — это роскошь, которую не все могут себе позволить. Или слабость, за которую приходится платить.
