У деда Ивана не было любви ни к кошкам, ни к собакам. С самого детства терпеть не мог он их. Вот скажите на милость, за что их любить? Ну какой от них прок, от хвостатых этих, да шерстяных? То ли молока они тебе дадут? Или яиц нанесут? Бесполезные они, и есть бесполезные. Только под ногами путаются, да блох почем зря плодят. И вовсе бы их не было, так никто бы и не заплакал.
С кошками хоть как-то уживался дед, считая, что польза от них, какая- никакая, а есть. Мышей ловят, избавляют двор от нечисти этой серой да хвостатой. Считай, что пропитание сами себе добывают. Так, иной раз молочка им плеснешь в миску, да супа остатки, вот и вся забота. Вот и пущай живут, коли не докучают шибко.
Даже против себя дед пошел, да кошек в избу запустил после того, как опустел сарай, а с собаками с молодости дружбы не вышло. И он их не любил, и они ему взаимностью отвечали. Бывало, просто мимо идет он, не трогает собак, а они ажно с цепи срываются, глотки срывают лаем своим. Было дело, что соседская собака и покусала его однажды.
Охо-хо, грехи наши тяжкие! Раньше большое хозяйство у них с бабкой было. И коровы были с телятами, и свиньи с поросятами. И конь был. А как без коня с таким большим хозяйством?
Козочек бабка держала пуховых. Сама их стригла, сама пух перебирала, сама же и пряла. Как наступает зима, так у бабки забот полон рот. Заволокет мешки с пухом, сядет к печечке, и ну его перебирать да теребить! Он, Иван, хоть и не шибко это дело любил, а тоже в сторонке не сидел, помогал своей Маше.
А как иначе? Очень уж уважал он носочки пуховые. Мягонькие, пушистые. До того теплые, хоть босиком, без обуток в них по снегу наяривай. А как скатаются, так и вовсе, почти пимы. И детям, и внукам, всем носочки надо. Да и деревенские в очередь вставали за носками. Считай, пол деревни обвязывала баба Маша. Даже из города приезжали к ней, да носки заказывали.
Эх, было времечко. Было, да сплыло.
Оно ведь как бывает? Пока молодой да сильный- шибко наперед не заглядываешь. И кажется тебе, что жизни той еще столько, что ни конца, ни края ей не видно. Работаешь на работе, и дома не отдыхаешь, а сил все равно столько много, что горы бы свернул. А ведь и правда, свернул бы, коли нужда была бы в этом. Только кому мешают они, горы эти, сопки, да бугорочки? Пусть себе стоят.
Бегут денечки, пролетают недельки, только успевают месяца мелькать. А уж годы проносятся так быстро, словно только моргнул разок, открыл глаза, и прошла, пронеслась, да промелькнула твоя жизнь.
Так и у них, у Ивана с Марией получилось. По молодости все хватали, все хапали, старались, чтобы не хуже, чем у людей. Детей родили, как по заказу. Старший сынок, да младшая доченька. Хозяйства полон двор. Шумное хозяйство- то. И мычат во дворе, и блеют, и хрюкают. Птица тоже на разные голоса надрывается.
Жили, и не думали о том, что жизнь одним махом пролетит.
Выросли дети, в город подались. Вроде и не так далеко тут, а все же каждый день не набегаешь. Да какой уж каждый день? Не каждую неделю ездили.
Сначала сын подженился, а потом уж и дочка замуж вышла. Вскорости и внуки пошли.
Не то, чтобы тягостно им было с хозяйством своим, но много ли надо им двоим? Да и дети ворчали, мол, чего надрываетесь? Не голодаем мы, всё у нас есть.
А ведь хорошо, что не послушали они с Машей тогда ребятишек, да хозяйство не проредили. А то были бы дела!
Только благодаря ему, хозяйству этому, и выжили они тогда, в лихие годы. Коровушкам спасибо, курочкам, да свинкам. И дочка с сыном, и внучата, да и они сами голодные не сидели. Хоть без излишеств, без конфет да пряников, а сытые были, и копейку зарабатывали на продукции в то время, когда страну баламутило.
Ничего, все прошло, наладилось. Пережили время лихое, и слава Богу. Уж потом проредили хозяйство- то, когда тяжко стало за ним ходить. Никого не щадит время, ко всем оно безжалостно, вот и их, Нефедовых, Ивана да Марью не пощадило оно. И ладно бы в одних морщинах беда была! Шут бы с ними, с морщинами. Так нет же, и в руках сил не стало, и в ногах слабость пошла. Там болит, тут колет.
Для себя одну коровенку оставили, чтобы молочко свежее пить утрами да вечерами. Поросят парочку, да кур с десяток. Вот и все хозяйство.
А тут Маша захворать удумала! А ведь сколь разговоров меж ними было, мол, нельзя хворать, нельзя костлявой повод давать для прихода. Как дальше жить, коли кто из них в землицу сырую уляжется?
То ли запамятовала Маша про те разговоры, то ли костлявая без стыда, совести, да принципов моральных оказалась.
Схоронили бабу Машу, а через месяц последнюю коровенку дед Иван продал. К чему она ему, коровенка эта? И ведь не в том беда, что доить ее надо, да кормить. Что с тем молоком ему, старику, делать? Ведь сроду столько не выпить ему.
Куры одни остались, да поросята. Дед и поросят бы ликвидировал, да рано. Сколь там с них мяса возьмешь, с мелюзги визгливой? До зимы всяко разно тянуть их придется.
К зиме опустел сарай. Ни поросят не осталось, ни кур. Поросята подросли, на мясо их, а курицам одним в зиму не выжить, померзнут ведь от холода. Тоже ликвидировал их дед Иван. Одни кошки ошалело бродят по большому сараю, мяукают, да тоскливо деду в глаза заглядывают.
Вот и пришлось кошек в дом запускать. Сжалился, стало быть. Да и как тут не сжалиться, когда замерзнут ведь блохастые.
Дети, сын с дочкой, предложили деду, мол, ты бы, папка, хоть колокольчика какого себе завел! Давай мы тебе собаку поищем. И тебе веселее, и нам спокойнее. Мало ли что? Зайдет к тебе лихой человек, а тут собака, лаять будет, оповестит тебя.
Дед Иван только отмахнулся, мол, всю жизнь прожил, сроду пустобрехов этих не держал, и на старости лет даром они мне не сдались. Чем мне ваша брехалка, что на цепи сидит, поможет? Нашли веселье, целыми ночами вой да скулеж слушать! И даром не нать мне ваших собак.
Бирюком жил дед Иван в последние годы. Хмурый стал, неулыбчивый, молчаливый. Лишнего слова из него не вытянешь, вот ей- Богу! Бывало, выйдет в люди- в магазин там, или в аптеку, с ним и бабы, и мужики здороваются, мол, как дела, Иван Никитич, как здоровьичко? Как живётся вам?
Остановится дед на секунду, глянет на тебя внимательно, таким пронзительным, колючим взглядом, что аж мурашки от взгляда этого по коже поползут, прыгают по конечностям, словно блохи оголодавшие. А потом буркнет в ответ, мол, как видишь, живой еще, не прибрался, не околел покамест. А ты, мол, что же, с делами мне подсобить хочешь, али своего здоровья мне отсыпешь чуток? Нет? Ну нет, так нет.
Пока стоит собеседник, глазами удивленно хлопает, дед Иван уж далеко утопает, не оглядываясь. И спину прямо держит, словно кол проглотил. Иных в его возрасте согнет в три погибели, потому что тяжесть прожитых лет к земле тянет, а этот идёт, прямехонький!
Идёт дед, да ворчит про себя, возмущается.
«Ишь ты, любопытные какие! Все им скажи, да расскажи! Как будто бы и впрямь интересно им, как у него, деда Ивана, жизнь, да здоровьичко. Так ведь, для приличия спрашивают, из вежливости, абы что спросить! Видать, ждут, когда жалиться он начнёт, да судьбу — злодейку клясть по чем зря. А вот накося, выкуси! Не дождутся! Не то человек он, чтобы нюни распускать.
Он, Иван, и раньше- то не шибко общительный был, а как бабку свою схоронил, так и вовсе людей сторониться стал. То ли на счастье чужое смотреть не хотел, то ли боялся жалости людской, да речей сочувственных. А ну как и правда, расклеится он от той жалости, да нюни распустит? С соседкой, Ниной Ивановной, только и разговаривал по душам. Он ей рассказывает, как живется ему без Маши, а она ему жалуется, как плохо ей да тоскливо без Николая, мужа покойного.
Так и жили. А тут и Нина Ивановна сдавать стала. Мол, устала я, Ваня. Видать, пришел мой черед костлявой в лапы ее цепкие сдаваться.
Совсем загрустил дед Иван. Как- то враз постарел, сгорбился весь, да плечи опустил. И куда вся его бравада подевалась?
Всю зиму дом соседки пустой стоял, а к весне ожила избушка. Приехала компания шумная, развеселая. Внучка Нины Ивановны с женихом. Мол, пока не продали дом, отдохнем тут, воздухом подышим.
Отдыхала молодежь так, что никому в округе покоя не было. Каждый день приезжали машины из города. Одних друзей привозили, других увозили. С самого обеда и почти до утра гремела музыка, слышался смех, и матерная брань. Они бы может и сутками музыку свою слушали, да веселились, если бы без сна сдюжить смогли. Да только не может человек без сна, вот и дрыхла молодежь после ночных веселий почти до обеда. А с обеда все сызнова начиналось.
Собачушку с собой привезла Настя. Маленькая, злющая, визгливая, да брехучая. Бегает, наводит шум да гам, да все старается на участок деда Ивана забежать. И ладно бы просто бегала, да куда там! Кружит у ног, брешет, визжит, да так и норовит деда тяпнуть за ногу. Один раз даже штанину порвала.
Дед Иван уж пытался договориться с молодежью. Мол, вы бы потише, Настя. У нас тут люди старые в основном живут, покоя хочется. И зверя своего при себе держи, хоть вон на цепь посади, а то за ноги хватает.
Настя, потупив глазки, молча кивнула головой, мол, поняла, дед Ваня, будем потише.
Особо тише не стало, да и собака все так же бегала, хватала людей за ноги. Пока мальчишку, внука соседского не укусила до крови. А потом видать испугалась Настя, да на цепь ее и посадила.
Почти месяц визжала да скулила брехунья эта. Непривычно, тоскливо ей на цепи. Дед извелся весь. Никакого покоя в своем дому нет! Даже заболел на нервной почве, с сердцем плохо сделалось, да так, что на скорой в больницу его увезли.
Аж 2 недели в больнице провел дед Иван, да еще столько же у дочки гостил, пока силу в себе не почуял. А потом, словно кто за руку его потянул, мол, поезжай домой, иван Никитич, хватит тебе прохлаждаться. Когда домой вернулся дед, выдохнул. Замок на двери соседской, тишь да гладь, Божья благодать. Слава Богу, уехали, баламуты!
Первым делом пошел дед обед греть. Дочка расстаралась, наготовила всякого, да по банкам- склянкам разлила, мол, чтобы тебе не готовить сразу.
Не столько сам изголодался, сколь про кошек душа болела. Вон как крутятся под ногами, ластятся, да в глаза заглядывают. Поди- ка отощали, горемыки блохастые! То ли кормила их соседка, что через дом живёт, то ли нет? Вроде обещала, мол, Иван Никитич, вы не переживайте, лечитесь спокойно. Только кошек на улицу выпустите, я их кормить буду.
Разогрев суп в старой, видавшей виды железной чашке, дед плеснул еды кошкам, да похлебал сам. Хотел было хоть владения свои обойти, глянуть, что там творится, да так разморило его после дороги, что решил прилечь, отдохнуть чуток, покемарить.
Проснулся уже в сумерках. Вышел на улицу, вдохнул воздух полной грудью, да улыбнулся. А ведь хорошо оно, жить- то! Хоть молодому, хоть старому.
Присел дед на крыльцо, да задумался крепко. Так крепко, что даже не сразу понял, откуда скулеж доносится. Только маленько погодя сообразил, что брехушка соседская опять скулит. Иииих, чтоб ей пусто было! И когда только угомонится?
Вспомнив, что видел на двери замок, дед поначалу нахмурился. Нешто бросили животинку, ироды? Вон, и света в окошках не видать. А потом расслабился. Поди опять до утра куролесили, а теперь отсыпаются. А замок на двери- так многие этим грешат. Накинут замок для виду, мол, никого нет дома, а сами через сарай пройдут, да сидят себе.
К обеду следующего дня дед снова услышал, как повизгивает соседская собака. Только как- то не так повизгивает. Словно стонет, скулит. Тихо так, обреченно.
Не выдержал дед Иван. Подошел тихонько к высокому забору, да заглянул. Ничего не видно. Видать, показалось. Кабы сидела эта брехушка на цепи, так выскочила бы сейчас из-за угла, да обхаяла бы его, деда. Тихонько выругался сам на себя дед. Вот же, дожил до маразма, из-за забора шпионит.
Плюнул на все, да хотел в дом пойти, да снова услышал, как скулит брехушка, тихо так, еле слышно.
Твердым, уверенным шагом пошел он к калитке. А и пусть что хотят люди, то и думают. Ведь слышит же он!
Завернув за угол дома, дед Иван встал, как вкопанный. Маленькая, еще недавно ухоженная, кругленькая и упитанная собачка была сама на себя не похожа. Худая, грязная, бока впали, да позвоночник, кажется, к шкуре прилип. Закрутила цепь так, что перехлестнулась эта цепь через шею, вот- вот задавится собачонка. Потому что без ошейника привязана, и вертУшка на цепи нет. Карабином пристегнули звенья цепи, да и так сойдёт.
Кое как распутал дед цепь эту. Собака, словно почуяв сочувствие и людское участие деду не мешала. Лежала она тихо, лишь иногда слабо помахивая хвостом.
Дед, распутав цепь, потрепал собачонку между ушами.
— Это сколь же ты тут так сидишь, горемычная? Однако не один день уже. Вон как ослабла, отощала! Ни воды у тебя, ни еды. Неужто бросили тебя, брехушка?
Собака, словно понимая то, о чем спрашивает ее дед, доверчиво заглянула ему в глаза и лизнула старую, морщинистую руку деда.
Словно огнем загорелась рука в том месте, где прошел шершавый собачий язык, и в старческих, подслеповатых глазах защипало от подступивших слез.
Присев перед собакой на корточки, дед строго приказал собаке, мол, лежи тут, я сейчас вернусь.
Выпрямив спину, так, словно кол проглотил, дед уверенным шагом, настолько быстро, насколько позволяли старые, больные ноги, пошел домой.
Открыв холодильник, дед смотрел в его нутро невидящим взглядом. Да что же это? Брехушка, она и есть брехушка! Иииих, чтоб ей пусто было! Его, Ивана Никитича Нефедова, до слез довела!
К собаке дед вернулся с двумя мисками. В одной немного воды, а во второй теплый суп с кусочками размокшего хлеба.
Глядя на то, как жадно лакает маленькая собачка воду, сердце деда Ивана сжалось от жалости.
-Бросили тебя, брехушка! На верную смерть ведь бросили, горемычную. Меня вот тоже бросили, брехушка. Тоже помирать оставили в одиночестве. Маша, жена моя бросила. Поперед меня ушла, поддалась смертушке костлявой, да с ней и ушла. А ты и вовсе горемыка. Поигрались с тобой, да тоже для костлявой оставили? А та заберет, точно тебе говорю! Заберет, и не подавится. Ей ведь не важно, кого забирать. Или у вас своя, особенная смертушка, что по ваши собачьи души приходит?
Собака уже вылизала миску из- под супа, и доверчиво заглядывала старику в глаза, словно прося еще.
Дед, прервав свои размышления, вытер мокрые от слез глаза, и строго глядя на собаку, сказал:
-Нельзя сразу много есть, брехушка! Поди, знай, сколь ты тут в одиночестве кукуешь? С голодухи- то оно как бывает? Сразу много съешь, а желудок колом встанет. И все, пришла твоя смертушка. Обожди маленько, попозже еще принесу. Не жалко мне похлебки, горемыка! Об тебе переживаю.
Сколько сидел так дед Иван возле собаки? Может час, а может и 3 часа. Говорил он, говорил, вспоминал жизнь свою. С самого детства и до сегодняшнего дня.
О Маше рассказывал. Как познакомились, поженились. Рассказывал собачке маленькой о том, как жили они с Машей, как детей ростили, а потом и внуков. Как состарились, как вдвоем остались. Вроде и детей двое, а внуков и того больше, только ведь своя у них жизнь, у молодых-то. Вот и получается, что в старости только друг другу и оказались нужны.
Долго рассказывал о том, как бросила его Маша. Ушла от него, наверное держась за костлявую руку смерти. А он остался.
Рассказывал о том, как плохо ему без Маши. Тоскливо, одиноко. И словом не с кем обмолвиться. Да и не расскажешь ведь никому о том, что на душе творится.
-Вот так- то, горемыка брехучая. Вроде среди людей живем, среди родных, а каждый сам по себе. Каждый сам за себя. И душу открыть некому, потому что у каждого своих забот полон рот.
Заскулила собака тихонько, словно поддерживая деда, и ткнулась своим носом в его мокрую от слез щеку. А потом, неожиданно для деда Ивана, лизнула его в эту мокрую и соленую от слез, старую, морщинистую щеку.
-Но-но, ты мне это брось, горемыка! Ладно, пойду я, брехушка. Не тоскуй шибко, не скули. К вечеру похлебки тебе принесу. Может и возвертаются за тобой еще? Поди- ка не совсем звери-то?
Дома деду и кусок в горло не лез. И не смотри, что с самого утра и росинки маковой во рту не было. Что- то так разволновался он, что аж сердце скололо. Эти умные собачьи глаза, взгляд, осмысленный, глубокий, который проникает в самую душу не давали деду покоя. Вот горемыка- то!
Два раза выходил дед на крыльцо, и прислушивался. Как- то там брехушка? Поди опять скулит да плачет?
Брехушка молчала, и дед, не выдержав, снова пошел на чужой участок. Собака лежала, свернувшись клубочком. Увидев деда, она едва заметно вильнула хвостом, и уткнула мордочку в лапы, словно показывая, что нет у нее настроения.
Молча отцепил дед собачонку, и пошел домой. Уже подходя к калитке обернулся дед Иван, и сказал:
-Пойдем, горемыка.
***
Не было преданнее животного. Так сдружились дед Иван и Горемыка, что даже дочь, сын, да внуки с внучками от удивления рты раскрыли. Это надо же так! За всю жизнь ни одной собаки у Ивана Никитича не было, а на старости лет питомцем обзавёлся. И ведь не посадил он её на цепь, а в избу запустил. Мол, она, Горемыка моя, брехушка маленькая, цепочку эту на всю жизнь запомнила. Погибнет она на привязи. Да и зимы у нас холодные, нечего над животинкой издеваться. И так ей досталось от людей.
И Горемыка деда любила. В избе не пакостила, по делам важным на улицу просилась. Словно понимала, что на улице надо дела делать. Спала у деда в ногах, и слушала его рассказы о давно ушедшей молодости. В ответ повизгивала, словно отвечала своему человеку, а иногда скулила, словно плакала, как будто жаловалась деду, рассказывала о чём-то своём, собачьем.
Теперь и в магазин, и в аптеку дед Иван ходит в сопровождении Горемыки. Он идёт неспеша, а она семенит следом за ним на своих коротких лапках.
А Настю дед Иван больше не видел. Весной приехали мужики, да за пару дней разобрали дом соседский по бревнышкам. Мол, мы его на слом купили, дед, не бузи. Вон, и бумажка у нас имеется.
Только вздохнул дед. Купили, так купили. На слом, так на слом. Коли бумажка имеется, так чего ему бузить?
Иной раз погладит дед Иван Горемыку, да вздохнет. Хорошо, что так вышло. Что вовремя он домой явился. Задержись он у дочки еще на недельку, пропала бы Горемыка, не выжила. И так насилу выходил он ее. Долго болела она, все животом маялась. А во сне и по сей день плачет брехучая, да вздрагивает. Видать, вспоминает то время, когда сидела на короткой перекрученной цепочке, без еды и воды, да ждала костлявую.
У деда Ивана не было любви ни к кошкам, ни к собакам. С самого детства терпеть не мог он их. Вот скажите на милость, за что их любить? Ну какой от них прок, от хвостатых этих, да шерстяных? То ли молока они тебе дадут? Или яиц нанесут? Бесполезные они, и есть бесполезные. Только под ногами путаются, да блох почем зря плодят.
Может и бесполезные они, кошки с собаками, только человечнее да понятливее иных людей. И умнее. Уж в этом дед Иван на собственном опыте убедился. А уж любви да преданности в них, кошках да собаках столько, что людям и не снилось.
