— Сынок, прости… это я оклеветала Алёну, — голос Эммы Андреевны дрожал, будто она произносила не слова, а вытаскивала из себя занозы, которые годами врастали в сердце.
Иван замер посреди комнаты. Он как раз собирался уходить, куртка была перекинута через руку, ключи звякнули в ладони. Он медленно поднял глаза на мать и посмотрел так, будто видел её впервые. В этом взгляде было всё: усталость, раздражение, недоумение и какая-то глухая, давно копившаяся злость.
— Причём здесь Алёна? — резко бросил он. — Это уже в прошлом. Я же тебе говорю, что развожусь с Людкой. Осточертела она мне своим нытьём. Вчера заявила, что хочет новую машину. Такую же, как у её подруги. Будто я банкомат, а не муж.
Он говорил быстро, будто пытался заглушить разговор, который не хотел слышать. В последнее время он действительно стал другим, вспыльчивым, нервным, словно постоянно жил на взведённой пружине. Его раздражало всё: чужие вопросы, собственная усталость, даже тишина.
Эмма Андреевна сделала шаг к сыну, но остановилась, словно боялась подойти слишком близко.
— Ты послушай… я должна тебе признаться, — тихо сказала она. — Это отец хотел, чтобы ты женился на Людмиле. Он делал всё, чтобы вас свести.
Иван усмехнулся.
— Опять папины игры? Мне это уже неинтересно.
— Ты должен понимать, почему, — упрямо продолжала она. — Его бизнес тогда был на качелях. То вверх, то вниз. А Владислав Владимирович обещал помочь… если ты женишься на его дочери.
Слова повисли в воздухе, такие тяжёлые и липкие, как густой дым. Иван резко отвернулся, прошёлся по комнате, провёл рукой по волосам.
— Всё, хватит. Я об этом даже слушать не хочу, — отрезал он. — Что было, то было. Я сам сделал этот выбор.
Он остановился у окна, глядя на серый двор. Машины медленно ползли по мокрому асфальту, люди спешили по своим делам, и всем было всё равно, что у него внутри что-то трескается, ломается.
Эмма Андреевна тяжело вздохнула.
— Сынок, дослушай до конца, — сказала она почти шёпотом. — У Алёны есть сын. Я его видела… Он как две капли воды похож на тебя.
Иван резко обернулся.
— Что ты сказала?
Но он уже почти не слышал. Слова будто ударили его по голове, и в ушах зазвенело. Он машинально надел куртку, не глядя сунул ноги в ботинки, распахнул дверь.
— Иван! — крикнула мать ему вслед. — Ванечка!
Дверь захлопнулась.
Он остановился на лестничной площадке, тяжело дыша. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Стены подъезда вдруг стали тесными, воздух густым и тяжёлым. Он прислонился к перилам, закрыл глаза.
Сын… сын…
Это слово звучало в голове, отдаваясь глухими ударами. Он столько лет пытался забыть Алёну. Убедить себя, что всё было ошибкой. Что она предала его, изменила, растоптала их любовь. Он построил на этом убеждении целую жизнь в другом браке, с другим бытом.
А если всё было не так? Если он все эти годы жил во лжи?
Он вспомнил Алёну такой, какой она была тогда: смеющейся, упрямой, но живой. Вспомнил, как она смотрела на него, не как на удачную партию или перспективного мужа, а как на человека, без которого ей трудно дышать. Вспомнил, как мечтал сделать ей предложение, как выбирал кольцо, как представлял их общий дом.
И тут сын.
Он медленно спустился на несколько ступенек, сел, уставившись в одну точку. Перед глазами всплывали обрывки прошлого, которые он так старательно прятал в дальний ящик памяти. Он всегда говорил себе, что сделал правильно. Что не мог простить измену. Что уважение к себе важнее любви.
Но сейчас всё это рушилось.
Если ребёнок действительно его… значит, Алёна не просто потеряла его. Она осталась одна, с маленьким мальчиком, с клеймом предательства, которое он сам на неё навесил.
Иван сжал кулаки так, что побелели пальцы.
— Чёрт… — вырвалось у него.
Он поднялся, медленно спускаясь вниз.
Такое простить нельзя. Эта мысль тогда была единственной, чёткой и не допускающей сомнений. Иван повторял её про себя снова и снова, словно заклинание, словно оправдание всему, что произошло дальше.
В тот вечер он действительно задержался на объекте. Даже не задержался, будто его держали. Отец буквально руководил каждым его шагом: то одно не так, то другое, то срочно нужно проверить документы, то подрядчик не внушает доверия. Иван чувствовал, как раздражение растёт, но сдерживался. Он привык: отец всегда умел давить, не повышая голоса, но так, что хотелось стиснуть зубы и молча делать, как сказано.
Когда рабочие разошлись, а на объекте погас свет, Иван остался один. Он ещё раз прошёлся по территории, проверил замки, бросил взгляд на недостроенное здание и только потом сел в машину. Было уже поздно, но усталость смешивалась с предвкушением: он ехал к Алёне.
Последнее время он часто оставался у неё с ночёвкой. Это было их маленькое, тихое счастье, спрятанное от чужих глаз. Он всё чаще ловил себя на мысли, что не хочет возвращаться домой, что квартира без неё кажется пустой и холодной. Он даже начал подумывать, что пора бы уже поговорить серьёзно о будущем, о свадьбе. Кольцо он присматривал давно, просто ждал подходящего момента.
Он припарковался у знакомого дома, вышел из машины и привычно направился к подъезду. Лифтом он никогда не пользовался, любил подниматься пешком, считая ступени, чувствуя, как напряжение дня остаётся внизу. Он легко, почти бегом, взлетел на пятый этаж и вдруг замер.
Дверь была не заперта. Это его насторожило. Алёна всегда закрывала дверь, даже если выходила ненадолго. Иван толкнул её, и она тихо поддалась.
— Алёна, ты дома? — крикнул он с порога. В ответ… тишина.
Он прошёл в прихожую, снял куртку, огляделся. Свет был выключен, но из комнаты пробивался слабый отсвет уличных фонарей. В груди неприятно кольнуло. Он сделал несколько шагов и остановился, словно упёрся в невидимую стену.
На диване спала Алёна, полураздетая, с растрёпанными волосами. А рядом с ней лежал незнакомый мужчина. Чужая рука лежала у неё на талии, дыхание было тяжёлым, сонным.
Мир словно рассыпался на осколки.
Иван не помнил, как оказался на кухне. Там, на столе, стояла открытая бутылка вина, два бокала, тарелка с какой-то закуской. Всё выглядело слишком буднично, спокойно, как будто это не разрушенная жизнь, а обычный вечер.
Он не стал кричать. Не стал будить их. Он просто молча вышел, словно его вычеркнули из этой квартиры, из этой истории.
Он не помнил, как сел за руль. Дорога мелькала перед глазами, фары слепили, мысли путались. В какой-то момент резкий гудок вырвал его из оцепенения, он едва не выехал на встречную полосу. Лишь благодаря внимательности водителя «Вольво» столкновения удалось избежать.
— Чёрт… — вздохнул он, останавливаясь на обочине.
Руки дрожали. Он долго сидел, уставившись в руль, пока не смог снова тронуться с места.
Дом встретил его тишиной и тёплым светом на кухне. Мать хлопотала у плиты.
— Ванечка, ты поздно, — сказала она. — Я как раз ужин приготовила.
Он молча прошёл к шкафчику, достал бутылку коньяка, но Эмма Андреевна тут же выхватила её у него из рук.
— Ты чего такой взъерошенный? — нахмурилась она. — На объекте что-то не так?
Он сел за стол, опустив голову.
— Мам… ты представляешь, — голос его сорвался. — Я застал Алёнку в постели с мужиком. Как она могла? Я же… я собирался делать ей предложение.
Слова дались тяжело, будто он выталкивал их из груди с болью.
Эмма Андреевна поджала губы, но в глазах мелькнуло что-то похожее на удовлетворение.
— А я тебе говорила, — сказала она, стараясь говорить спокойно. — Ты плохо её знаешь.
А вот Люда никогда так не поступит. Мы с папой давно её знаем. Девушка воспитанная. Немного капризная, да, но это пока она не замужем. Потом появится обязанность, ответственность… и она станет совсем другой.
Иван слушал, но почти не слышал. Перед глазами стояла Алёна, такая, какой он её видел на диване. Объяснений он не искал. В тот момент ему казалось, что всё ясно, что предательство не нуждается в доказательствах.
— Мне всё равно, — глухо сказал он. — Я её видеть не хочу.
Он был так зол, так опустошён, что внутри не осталось места ни сомнениям, ни вопросам. Злость вытеснила любовь, а боль требовала выхода.
— Хорошо, — мягко сказала мать. — Просто не принимай поспешных решений.
Людмила — надёжный человек. С ней ты будешь спокоен.
Он тогда улыбнулся. И согласился встречаться с Людкой не потому, что любил, а потому, что хотел забыть. Хотел доказать себе и всему миру, что его не сломали. Что он может жить дальше.
Эмма Андреевна всё-таки накормила сына. Он ел молча, без вкуса, как птенец, которого кормят по привычке, не ожидая благодарности. Она не стала его уговаривать остаться, не стала расспрашивать, понимала: сейчас любое слово будет лишним. Внутри него всё ещё бушевало, и ей было страшно спугнуть то хрупкое равновесие, которое едва держало его на ногах.
Когда за Иваном закрылась дверь, она долго сидела на кухне, глядя на недоеденный ужин. Сердце сжималось от противоречивых чувств. С одной стороны, жалость к сыну, к его разбитой любви. С другой, глухое, постыдное облегчение: всё случилось именно так, как она когда-то задумала.
С Алёной Иван начал встречаться ещё в институте. Тогда он был совсем другим, увлечённым, смеющимся. Он впервые привёл её домой на свой день рождения. Скромная, немного застенчивая, в простом платье, с открытым взглядом. Эмма Андреевна сразу почувствовала тревогу, но не подала вида.
А вот Георгий, её муж, взбеленился почти сразу, когда узнал, из какого она роду, племени.
— Что это ещё за девица? — прошипел он, когда гости разошлись. — С периферии? Из простой семьи? Ты знаешь, кто у неё отец? Водитель! А мать повар!
— Жора, но он же любит её… — пыталась возразить Эмма.
— Любит! — передразнил он. — Любовь пройдёт, а фамилия останется. Я этого брака не допущу.
Иван тогда услышал их разговор. Вышел из своей комнаты, бледный, с горящими глазами.
— Я всё равно на ней женюсь, — сказал он твёрдо. — Хотите вы этого или нет.
Он хлопнул дверью и ушёл, а Георгий ещё долго метался по квартире, сжимая кулаки.
Поздно ночью, когда дом погрузился в тишину, он сказал жене тихо, но жёстко:
— Делай что хочешь, Эмма, но чтобы Ванька забыл про эту девку. Поняла?
Она поняла. Но что она могла сделать? Сыну уже было двадцать пять. Он взрослый, самостоятельный. Прямо запретить, значит потерять его окончательно.
Через несколько дней на работе она поделилась своей бедой с коллегой. Та выслушала её, не сочувствуя, а потом вдруг засмеялась.
— Эммка, ты что, совсем мыльные оперы не смотришь? — сказала она, отпивая кофе. — Всё давно придумано. Найди паренька. Сейчас за деньги любой согласится. Купи снотворное и всё. Главное, чтобы твой сын увидел их в постели.
Сначала Эмма Андреевна ужаснулась. Она даже перекрестилась, будто услышала что-то кощунственное. Но мысль, однажды посеянная, начала пускать корни. Она думала о будущем сына, о его карьере, о том, сколько сил Георгий вложил в бизнес. Думала о том, что Алёна никогда не станет «их кругом», «их уровнем».
Она долго колебалась. Ночами не спала, ворочалась, убеждала себя, что делает это ради сына, ради его же счастья.
И однажды всё сложилось само собой.
Она увидела Алёну с парнем. Они шли рядом, разговаривали, смеялись. Ничего предосудительного, обычная прогулка. Но Эмма запомнила его лицо, его походку. Несколько дней спустя она «случайно» столкнулась с ним снова, уже одна, без Алёны.
Она заговорила первой. Узнала, как его зовут. Узнала, что он давно симпатизирует Алёне, что мечтает быть рядом с ней, но понимает, что у неё есть другой.
— Ты ведь понимаешь, — сказала она ему, — что с таким, как мой сын, тебе не тягаться?
Михаил промолчал.
Тогда она рассказала ему, как легко избавиться от третьего лишнего без шума, без скандалов. Просто один вечер… и всё изменится.
Он долго колебался. Но деньги и слабая надежда всё-таки перевесили. Михаил согласился…
****
В те выходные вся семья была у Владислава Владимировича. Георгий вёл переговоры, Иван общался с Людмилой. Та была милой, внимательной, смотрела на него с восхищением. Всё шло именно так, как нужно было взрослым.
А дальше всё случилось быстро. Слишком быстро, чтобы Иван успел задуматься.
Со свадьбой они тянуть не стали. Всё было красиво. Родители были довольны.
Сын никогда не жаловался на свою жизнь. Но Эмма Андреевна не была слепой. Она видела, как он возвращается домой уставший, как редко улыбается, как смотрит в пустоту. Он не был мужем, он словно исполнял повинность.
А тут ещё и с Жоркой у них начались скандалы. Он стал жёстким, требовательным, будто всё время искал виноватого. И тогда в Эмме что-то надломилось.
Когда она узнала про мальчика Алёны, сомнений не осталось. Это его сын. Тут и гадать не надо.
И тогда она решила: пусть хоть теперь её сын будет счастлив. Даже если правда разрушит всё, что она так старательно строила годами.
Иван знал адрес наизусть.
Он мог бы доехать туда с закрытыми глазами, столько раз раньше прокручивал в голове этот путь, столько раз останавливал себя, запрещал даже думать. Но теперь всё было иначе. Теперь у него не было права отступать.
Он заехал в цветочный магазин и долго стоял у витрины. Выбирал не самые дорогие, выбирал те, что напоминали Алёну. Неброские, тёплые, живые. К букету он добавил шоколадку машинально, почти неловко, словно сам смущался этого жеста.
Для мальчика, — подумал он и тут же сжал руль крепче.
Дом был всё тем же. Обшарпанный подъезд, знакомые ступени, тот самый пятый этаж. Сердце билось так громко, что казалось: его услышат за дверью. Он нажал на звонок и тут же пожалел об этом.
Дверь открылась почти сразу. Перед ним стояла Алёна. Она изменилась. Всё то же лицо, те же глаза. Но в них появилась уверенность, взрослая, спокойная. Та самая, которая бывает у женщин, слишком рано взявших на себя ответственность.
Он протянул ей цветы.
— Это тебе…
Она даже не взяла букет. Молча развернулась, сделала шаг к мусорному ведру и выбросила его, словно ненужную, чужую вещь.
— Проваливай, — холодно сказала она. — Тебе здесь делать нечего.
Она попыталась закрыть дверь, но Иван подставил ногу.
— Алён, подожди. Мать мне всё рассказала, это она устроила эту злую шутку. Ты ни в чём не виновата.
Она замерла.
— Знаю, — продолжил он, торопливо, будто боялся, что она всё-таки захлопнет дверь. — Знаю, что тебя напоили. Что уложили в постель с тем мужиком. Я знаю, как это сделали… Прости меня. Прости, что не знал тогда.
Его голос дрогнул. Он сглотнул.
— Я столько ошибок наделал… Я жил не своей жизнью. Но сейчас, пока не поздно, я хочу всё исправить. И… — он выдохнул, — я рад, что у меня есть сын.
В этот момент из комнаты выбежал мальчик лет пяти, не больше. Светловолосый. С тем самым разрезом глаз, который Иван видел каждое утро в зеркале. Овал лица, ямочки на щеках — всё было до боли знакомым.
— Мам, — звонко сказал он, — а почему ты дядю не приглашаешь в гости?
Иван будто потерял способность дышать. Мир сузился до этого ребёнка.
Алёна закрыла глаза, будто собиралась с силами, потом чуть отошла в сторону.
— Ну… заходи, — тихо сказала она.
Это «заходи» стало началом новой жизни.
Они долго разговаривали с болью, со слезами, с паузами. Алёна рассказывала, как осталась одна. Как не стала искать его, потому что гордость не позволила. Как воспитывала сына, не позволяя себе ненавидеть.
Развод для Ивана оказался не из лёгких. Владислав Владимирович чинил преграды на каждом шагу через адвокатов, через суды, через угрозы. Он не хотел отпускать зятя, на котором держалась половина бизнеса.
Но Иван выдержал.
Отец ещё раньше подписал на него доверенность на управление делами, и теперь это сыграло решающую роль. Три месяца тянулись суды. Три месяца он жил будто на чемоданах между прошлым и будущим.
И он победил. Иван женился на Алёне. Он усыновил Санька, хотя в душе знал: это было лишь формальностью.
Эмма Андреевна не могла нарадоваться. Алёна оказалась совсем не такой, какой она её когда-то представляла. Спокойная, мудрая, сильная. Намного лучше первой невестки.
А Саша сразу признал её бабушкой.
И каждый раз, когда он звал её так, у Эммы Андреевны сжималось сердце от счастья и от вины.
И Эмма гордилась собой, что вовремя смогла признаться сыну.
